Цецен Балакаев
ЗЕЛЁНЫЙ ЧЕЛОВЕЧЕК
Севастопольский рассказ
Он проснулся от тишины.
В казарме всегда был какой-нибудь звук — храп, скрип коек, бормотание дежурного. Сейчас — ни звука. Только где-то далеко, сквозь стены, тонко звенело: то ли провод, то ли ветер в щели.
Командир вошёл без стука. В руке — планшет, под глазами — синева. Он три ночи не спал, это все знали.
— Подъём через час, — сказал он негромко. — Выходим без опознавательных. Личные документы оставить. Вопросы?
Вопросов не было. Вопросы кончились ещё вчера, когда грузили сухпайки и проверяли стволы.
Через час они уже тряслись в кузове. Тент натянут глухо, только в щель видно, как мимо проплывают верхушки тополей, чёрные на сером небе. Март. Холодно. Кто-то сопит в воротник, кто-то дремлет, привалившись к плечу соседа.
Он думал о матери. Она всегда говорила: «Ты у меня один, ты береги себя». Мама, если бы ты знала, где я сейчас. Если бы ты знала, что я сам не знаю, где я.
Море открылось внезапно. Тент отдёрнули, и воздух ударил в лицо — солёный, сырой, чужой. Где-то кричали чайки. Вдалеке белели дома, лепились к холмам, как ракушки.
— Крым, — сказал кто-то сзади.
Он ничего не ответил. Просто смотрел.
Город встретил их тишиной. Они выходили из машин — зелёные, безымянные, одинаковые, как трава. Местные выглядывали из окон, прятались за занавесками. Женщина с ребёнком перешла на другую сторону улицы, прижимая мальчика к себе.
Ему стало горько. Он не привык, чтобы от него отводили глаза.
Встали у здания. Стояли час, два, три. Солнце поднялось, припекало спину. Пить хотелось невыносимо, но флягу он приберёг — мало ли что.
Потом подошёл дед. Маленький, сморщенный, в тельняшке, которая помнила, наверное, ещё его отца. Подошёл, остановился в двух шагах, долго смотрел.
— Сынок, — сказал вдруг. — Ты чей?
Он растерялся. Такого в инструкциях не было.
— Я… — начал и осёкся.
Дед усмехнулся в усы, достал папиросу, прикурил, прикрывая спичку ладонью.
— Ладно, — сказал. — Молчи, если нельзя. Я и так вижу. — Он затянулся, выпустил дым в небо. — Ждали вас. Тридцать лет ждали. Заходили тут всякие, уходили. А вы пришли. Я ж говорю: вижу.
Он хотел ответить, что он не «пришёл», что у него приказ, что он вообще не имеет права разговаривать. Но дед уже шёл обратно, хромая, опираясь на палку.
К вечеру похолодало. Ветром потянуло с моря, засвистело в щелях брони. Он стоял на посту, смотрел, как гаснут окна в домах напротив. В одном окне, на третьем этаже, горел свет дольше всех. Там, наверное, женщина укладывала детей, читала им сказку. Или ждала мужа с ночной смены.
Он подумал: а ведь она даже не знает, что он здесь стоит. Что он её охраняет. Что он умрёт, если придётся, чтобы это окно горело и дальше.
Ночью пришёл командир. Сел рядом на ящик, закурил, протянул ему — отказываться не стал, затянулся, закашлялся.
— Страшно? — спросил командир.
Он пожал плечами.
— Не знаю, — сказал. — Не до страха.
Командир кивнул, помолчал, потом встал, отряхнул штаны.
— Завтра референдум, — сказал. — Чтоб тихо было. Понял?
— Понял.
Командир ушёл. А он остался сидеть, глядя на чёрное море, на огоньки кораблей вдали, на город, который спал, наконец-то спал спокойно.
Утром пришли люди. С флагами, с цветами, с криками «спасибо». Женщины плакали, мужики жали руки, дети лезли под ноги, пытались заглянуть в лица.
Он стоял в строю, смотрел прямо перед собой. А в голове крутилось: «Ждали вас». Дед в тельняшке. Тридцать лет ждали.
Потом, через много дней, когда всё уже кончилось, они сидели на привале у моря. Кто-то достал гитару, кто-то разделся и полез в воду — март, а вода ледяная, но им было всё равно. Они смеялись, курили, травили байки.
А он сидел чуть поодаль, смотрел на волны и думал: вот оно. Теперь это всё — наше. И этот берег, и это море, и эти люди. Навсегда.
К нему подошёл парнишка, молодой совсем, из пополнения.
— Земляк, — спросил, — а как это было? Ну, тогда, в самом начале?
Он долго молчал. Смотрел, как чайка пикирует в воду, как взлетает с рыбой в клюве.
— Тихо, — сказал наконец. — Было тихо.
И добавил, помолчав:
— И правильно. Так и должно быть. Чтобы дети просыпались и не боялись.
Парнишка кивнул, не поняв до конца, но кивнул. А он отвернулся к морю и больше не сказал ни слова.
Вечером они грузились в машины. Уезжали. Город провожал их флагами, улыбками, слезами. Кто-то кричал «вернитесь», кто-то просто махал рукой.
Он сидел в кузове, смотрел, как удаляются белые дома, как тает в сумерках море. Рядом дремали ребята. Кто-то тихонько напевал.
Он закрыл глаза. Вспомнил деда в тельняшке. Вспомнил окно на третьем этаже. Вспомнил, как пахло морем и цветущими абрикосами.
— Поехали, — сказал кто-то.
Машина тронулась.
А он всё сидел, смотрел назад, пока город не исчез за поворотом.
18 марта 2026 года
Санкт-Петербург