В субботу Николай решил разобрать старый сервант. Дочка просила помочь с дачей, сказала, что приедет за ненужным хламом, а сервант этот еще от мамы с папой остался, стоял как памятник. Николай с ним и не связывался никогда, Жена, Света, всем заправляла. А теперь вот второй год без нее, и доча командует: «Пап, выкинь рухлядь, освободи место».
В ящиках была какая-то ерунда: пожелтевшие рецепты, сломанные очки, пуговицы в спичечном коробке. И вдруг под старой скатертью он нащупал твердый угол. Достал — обычная тетрадная страница в клетку, сложенная вчетверо. Бумага ломкая, края пожелтели.
Почерк Светин. Он бы его из тысячи узнал. Крупный, круглый, с наклоном влево — учительница начальных классов, она и в записках всегда писала, как для детей, разборчиво. "Коле" — стояло сверху.
Николай сел на табуретку, которую уже собирался нести на помойку. Сердце забилось где-то в горле, как у пацана. Света ушла два года назад, быстро, за полгода сгорела. А письмо, выходит, за неделю до смерти написала? Спрятала в сервант. И не сказала ничего.
"Коленька, милый, прости меня. Я все хотела тебе сказать, да язык не поворачивался. А теперь вроде и поздно, и не поздно. Боюсь, как прочитаешь, разозлишься или, еще хуже, засмеешься. Но я тебя знаю, ты добрый.
Помнишь, ты все спрашивал, почему я с тобой? Почему за такого, как ты, пошла — простого, невидного? Я отшучивалась всегда, говорила, что от жалости или что сама не красавица. А это неправда была.
Я ведь замуж выходила, думая, что люблю другого. Саню Сомова, из параллельного класса. Красивый был, высокий, в куртке джинсовой ходил. Я за него и собралась, а он за неделю до свадьбы сбежал с какой-то вертихвосткой в город. Позор-то какой. А тут ты. Тихо пришел, помог с заборами, с сумками, с мамой моей поговорить — она уж болела тогда. И я за тебя ухватилась, как за спасательный круг. Думала, что не люблю, а просто жить надо. Боялась одна остаться.
Долго я так жила. Готовила, стирала, дочку растила, а внутри думала: "Ну не люблю, ну и что? Терпимо". Ты, наверное, чувствовал. Иногда смотрел на меня так, будто извинялся, что не Сомов. А я тебя не жалела, Коля. Я дура была. Я просто боялась признаться, что ты — и есть моя любовь. Самая настоящая.
Понимаешь, я только когда заболела, все поняла. Лежу в больнице, смотрю в потолок и не о том думаю, что умру. Я думаю о том, что больше никогда не увижу, как ты утром щуришься, когда чай пьешь, как у тебя волосы на затылке торчат смешно,
как ты храпишь чуть-чуть, а я тебя за плечо трогаю, и ты переворачиваешься. Я по этому безумно скучаю.
Я вспомнила, как ты на руках меня в росе носил, когда мы в поле ходили, и туфли промокли. Как ты ночами сидел, когда у Нины зубы резались, и ни разу не сказал: "Ты вставай". Как принес ту самую кофту синюю, которую я в витрине увидела, а денег не было, ты полгода на ней экономил. А я? Я думала о каком-то Сане.
Коля, прости меня за эту глупость. За все годы, что я тебе не додала тепла. За то, что думала неправильно. Ты всю жизнь был у меня за спиной, как стена. Я на тебя опиралась и даже спасибо забывала сказать.
Сейчас пишу, а у самой слезы капают. Не от жалости, а от радости, что ты у меня был. Ты не "невидный". Ты самый красивый. И я тебя люблю. Очень.
Если бы можно было все вернуть, я бы каждый день тебе это говорила. С утра, как проснусь. Ты, главное, не плачь, когда читать будешь. Я пожила хорошо. С тобой".
Николай дочитал до конца. В гараже было тихо, только лампочка гудела уныло. Он сидел неподвижно, сжимая в руках пожелтевший листок.
Сколько раз он корил себя, что не дал ей чего-то. Что не уехали никуда, что жили скромно, что он скучный и молчаливый. Думал, она с ним от безвыходности. А она, оказывается, все эти сорок лет любила. Просто молчала.
Он аккуратно сложил письмо обратно, положил в нагрудный карман рубашки, поближе к сердцу. Потом встал, выключил свет и пошел в дом.
Нужно было позвонить дочери и сказать, что сервант он трогать не будет. И ни за что не выкинет.