В мае 2016 года я ехала на экзамен по сопромату — последний хвост с зимней сессии, который я тянула уже четыре месяца. Автобус девятнадцатый, маршрут от Горького до университета, половина девятого утра. Я сидела у окна, держала в руке зачётку и думала о том, что в билете про балки я не знаю ничего.
Автобус притормозил у парка Кулибина. Обычная остановка, я там не выходила.
У ворот стояла девушка.
Я видела её, наверное, три секунды — пока автобус тормозил и снова трогался. Она смотрела прямо на автобус. Это было моё лицо. Мои волосы, мой рост, осанка, и то, как она держала голову, слегка наклонив вправо, — я так делаю всегда, когда чего-то жду.
Автобус проехал.
Я не закричала, не дёрнула за рукав соседку. Просто сидела и смотрела нашу уже пустую улицу. Потом на свои руки. Потом снова за окно.
Экзамен сдала. Получила тройку — справедливо. Как добралась до аудитории не помню.
Вечером рассказала маме.
Мама стояла у плиты, помешивала что-то в кастрюле.
— Лен, ну что за глупости, — сказала она, не оборачиваясь. — Похожая девушка. Мало ли похожих людей. Ты перед экзаменами всегда себя накручиваешь.
Я не спорила. Может, и накручиваю.
Но на следующий день достала из серванта свидетельство о рождении. Прочитала каждую строчку. Одно имя. Одна запись. Всё стандартно.
Потом нашла семейный альбом — большой, советский, с пластиковыми страницами. Мама в роддоме, февраль девяносто седьмого. Один свёрток на руках. Фотографии меня в год, в два, в пять. Везде одна в кадре.
Я смотрела долго. Что именно искала — не знаю. Что-нибудь, что объяснило бы увиденное. Или наоборот — что-нибудь, что точно его исключило бы.
Не нашла ни того, ни другого.
В июне поехала в роддом.
Регистраторша была молодая, скучающая. Когда я объяснила, зачем пришла, она посмотрела на меня без удивления — видимо, такое у них уже бывало. Позвонила куда-то, поговорила вполголоса. Сказала подождать.
Акушерка Нина Фёдоровна вышла в холл минут через двадцать. Высокая, за шестьдесят, в синем халате поверх уличной одежды. Она посмотрела на меня внимательно, как смотрят на пациентов.
Я объяснила. Назвала дату рождения, имя мамы.
— Вашу маму не помню, — сказала Нина Фёдоровна ровно. — Рожениц много было.
Я спросила про двойняшек. Были ли двойни в феврале девяносто седьмого.
Она помолчала.
— В ту зиму? — как будто перебирала в памяти. — Двойни не было. Это я бы запомнила. Двойня — это шум, суета, иногда срочное кесарево. Такое не забывается.
Она говорила уверенно, без колебания. Я ей верила. Такие люди или помнят, или прямо говорят, что не помнят. Она помнила.
Я поблагодарила и вышла. Стояла у входа и думала о том, что у меня теперь меньше объяснений, чем было до этого визита.
Осенью взяла в библиотеке несколько книг. Один был этнографический сборник с главой про доппельгангеров — буквально «двойник-ходок», тот, кто ходит вместо тебя или рядом с тобой. Автор писал, что почти во всех культурах встреча с собственным двойником считалась плохим знаком. Предвестие смерти, болезни, большого несчастья.
Я читала, делала заметки. Нашла несколько форумов — там было много историй, часть из них одинаковых до подозрительности. Но несколько казались настоящими. Люди видели себя в толпе, в проезжающих машинах, в случайных прохожих. Описывали то же самое, что видела я: не просто похожее лицо, а себя.
Я исписала в тетради несколько страниц заметок. Потом захлопнула тетрадь и убрала в стол.
Потому что ничего из предсказанного не произошло. Никакого несчастья, никакой смерти, никакого кризиса. Год прошёл хорошо. Я закрыла все хвосты, съездила на практику, познакомилась с Костей. На следующий год вышла замуж. Ещё через год получила диплом.
Где-то в этом промежутке я перестала думать о девушке у ворот парка.
Мозг умеет так делать — брать что-то, для чего нет подходящей полочки, и убирать в самый дальний угол. Я ему помогла: убедила себя, что в стекле автобуса отражение накладывается на то, что снаружи. Что я была взвинчена перед экзаменом. Что три секунды — это не достаточно, чтобы увидеть что-либо точно.
Похожая девушка. Мне показалось.
Я закрыла это в мысленный сундук и семь лет не открывала.
—
В мае 2023 года мы с Катей гуляли по парку. Она рассказывала про нового начальника отдела — человека, по её словам, невыносимого, но предсказуемого. Я слушала, ела мороженое. Обычный вечер, около восьми.
Мы шли к выходу — к тем же чугунным воротам. Катя здесь жила рядом, мы ходили в этот парк часто. Я и думать забыла о той истории.
Мы вышли за ворота, и в этот момент мимо проехал автобус. Девятнадцатый маршрут.
Я просто смотрела, как смотришь на всё, что происходит вокруг.
В окне была девушка. Волосы в хвосте. Синяя куртка с капюшоном. Голова чуть наклонена вправо. В руке — зачётка.
Она смотрела в сторону ворот.
Автобус прошёл.
Катя всё говорила про начальника.
Я стояла и смотрела на дорогу. Потом на свои руки — в одной мороженое, в другой телефон. Потом снова на дорогу.
Пустая улица. Автобус уже за поворотом.
— Лен, ты слышишь? — спросила Катя.
— Да, — сказала я. — Слышу. Продолжай.
В ту ночь я не спала. Не от страха — страха не было. Было что-то другое, похожее на то, как чувствуешь себя, когда вдруг понимаешь, что шёл неправильным путём всё это время.
Я думала о том, что если то, что я видела сейчас, — правда, то в мае 2016-го в окне автобуса я видела себя. Я смотрела на неё три секунды. Она смотрела на меня, скорее всего, столько же.
Я не знаю, как это устроено. Не знаю, что это такое — физика, мистика, сбой в чём-то, для чего у меня нет слова.
Но, зато, одно теперь знаю точно.
Тогда мне не показалось.