Мы любим оглядываться назад. В этом национальном спорте - созерцании собственного прошлого - у нас нет равных. Проблема лишь в том, что, заглядывая в зазеркалье истории, 99% из нас видят там не то, чем были на самом деле. В дворянских усадьбах с колоннами нынче яблоку негде упасть: там толпятся потомки тех, кто пахал землю, гнул спину и не имел права уйти со двора без разрешения барина.
Пока в США уже несколько десятилетий идет нервный разговор о репарациях для чернокожего населения (идея, безусловно, спорная, но хотя бы артикулированная), в России царит странная, гробовая тишина. Ведь если следовать логике американских борцов за справедливость, то у нас на компенсацию может претендовать куда более внушительная часть населения. По разным оценкам, к моменту отмены крепостного права в 1861 году крепостные крестьяне составляли около 30-40% от всего населения империи (а в некоторых губерниях и все 70%).
И что мы видим сегодня? Где многомиллионные иски к Строгановым, Шереметевым и Голицыным? Где люстрация потомков тех, кто владел душами? Их нет. Есть только повальное, коллективное дворянство в умах.
Все философы и политики всегда хвалят Россию за её спокойный, покорный народ. Но достоинство ли это?
Акт первый. Крепостное рабство: дело было не в коже, а в духе.
Давайте сразу расставим точки над «i». Рабство в США (1619-1865) и крепостное право в России (официально закреплено Соборным уложением 1649 года, фактически с 1497 года с введения «Юрьего дня», ограничивающего право перехода крестьянина, просуществовало до 1861-го) — это две большие разницы. Американский раб был вещью, товаром. Его покупали и продавали, как скот, на основе цвета кожи. Его культура, язык и корни были уничтожены.
Русский крепостной был... тоже вещью. Но вещью «своей», родной, православной. У него не было расовых отличий от барина. Часто барин говорил с ним на одном языке и молился в той же церкви (правда, в разных пределах). Эта близость породила не солидарность, а особую, сладкую форму садизма и мазохизма. Барин Салтычиха забила насмерть более 100 крепостных (1760-е), и это считалось нарушением лишь тогда, когда она начала убивать дворян. Крестьяне были «мои» - значит, я имею право.
Но самое главное: крепостное право длилось столетиями. Оно въелось в кожу сильнее, чем любой цветной ярлык.
Когда в 1861 году Александр II подписал Манифест, крестьяне, получив «свободу», спросили: «А где земля?». Им объяснили, что земля - помещичья и за нее надо платить выкупные платежи аж до 1932 года (которые отменили только под натиском революции 1905 года). Фактически рабство сменилось кабалой. Но ментально ничего не поменялось.
Акт второй. «Сильный царь» вместо гражданского общества
Историк Василий Ключевский еще в конце XIX века заметил, что государство в России росло, а народ хирел. Вся история страны - это история закрепощения сословий ради выживания государства. Сначала закрепостили крестьян (чтобы служилые люди имели доход и служили царю), потом дворян заставили служить пожизненно (до манифеста Петра III 1762 года «О вольности дворянства»).
Что такое гражданское общество? Это горизонтальные связи: люди договариваются сами, без оглядки на вертикаль. В России веками строили только вертикаль. Князь, царь, император, генсек, президент - «он» знает, как надо. Вся остальная жизнь - это челобитная, просьба, ходатайство.
Отсюда наше вечное: «До царя далеко, до Бога высоко». А если царь (начальник) добрый, то он накормит, напоит и спать уложит. Если злой - накажет. Но обсуждать его действия, создавать профсоюзы, независимые суды и парламент, который реально рулит? Зачем? Это лишнее. Это неуважение к «хозяину земли русской».
Взгляните на даты:
1613 год: Земский собор выбирает Романовых. Казалось бы, зачатки представительства. Но нет, очень быстро воцаряется абсолютизм.
1905 год: Под давлением революции появляется Госдума. Работает ли она? Ее разгоняют к чертовой матери в 1906-м и 1907-м, меняя избирательные законы, лишь бы депутаты были «правильные».
1917 год: Февральская революция рушит монархию. Возникает шанс на республику. Но уже в октябре большевики, которые тоже играют в «царя» (теперь уже с идеологией), устанавливают диктатуру пролетариата, которая на деле оказалась диктатурой одного человека.
1993 год: Расстрел парламента из танков. Вертикаль не может терпеть, чтобы какие-то «народные избранники» пытались ее ограничить.
Видите паттерн? Стоит только на горизонте появиться горизонтали (гражданскому обществу), как тут же находится «сильный царь», который наводит порядок. И народ, вскормленный молоком рабства, с облегчением выдыхает: «Слава богу, пришел хозяин, а то эти депутаты только языками чешут».
Акт третий. Ирония потомков: «Мы все тут немного Романовы»
В этом месте мы подходим к самому смешному и самому горькому. Вы говорите про 40% населения, которые могут быть потомками крепостных. Я рискну предположить, что потомков крепостных в России - 95%, если копнуть генетику. Дворянство было тончайшим слоем (менее 1-2% населения), и оно было практически полностью уничтожено или эмигрировало в XX веке.
Однако зайдите в любую социальную сеть, на любой форум, где обсуждают историю. Вы увидите армии людей, которые с пеной у рта доказывают, что их род (в пятом колене) был купеческим, обер-офицерским или даже княжеским.
«Мой прапрадед носил мундир!». «А у нас в семье передают кольцо еще с екатерининских времен!».
Но где те, кто гордо заявит: «Мой предок был крепостным крестьянином Иваном, который всю жизнь пахал на барина и которого могли выпороть на конюшне за нерасторопность»? Таких нет. Это неприлично. Это стыдно. А почему стыдно, если это правда жизни 80% населения страны на протяжении более 300 лет?
Потому что крепостное право убило в нас классовую гордость. Американские чернокожие превратили травму рабства в идентичность («мы выжили, мы сильные»). Русский крестьянин, выйдя из рабства, мечтал только об одном: стать маленьким барином. Он презирал своих же собратьев, как только поднимался чуть выше.
Отсюда наше сегодняшнее социальное равнодушие. Мы не умеем договариваться «снизу». Мы умеем либо подчиняться, либо бунтовать (бунт - это тоже форма диалога с властью, но очень кровавая и глупая, «бессмысленная и беспощадная»). Ровное, устойчивое, ответственное гражданское общество, которое держит власть за одно место и не дает ей скатиться в диктатуру, - это пока экзотика для пространства, где веками правил кнут.
Акт четвертый. Вместо компенсаций — вечный поиск скреп
Кому предъявлять счет в России? Шереметевым? Так их давно нет. Государству? Но государство у нас - это всегда «отец родной», которому мы сами же делегировали безграничную власть.
Американские рабы были чужими. Их завезли, и они были «другими». Это позволило им сохранить (пусть и в травме) свою отдельную идентичность. Русские крепостные были «своими». И это страшнее. Их растворили в общем теле нации, но на правах «маленького человека». Они стали не гражданами, а винтиками.
И вот результат: страна, в которой полная отмена рабства произошла 160 лет назад (по историческим меркам - миг), до сих пор ищет «доброго царя». Как только власть слабеет, мы требуем кнута. Как только власть закручивает гайки, мы вздыхаем с облегчением: «Порядок будет!».
Никакого гражданского общества в западном смысле (как самоуправляемой общины свободных людей) у нас не выросло. Выросло общество подданных. Мы умеем кланяться, умеем ненавидеть, но не умеем договариваться.
И пока мы будем видеть себя во снах в бальных платьях и мундирах, а не в лаптях и зипунах (что исторически правдивее для 99% населения), мы так и останемся заложниками того самого «рабского менталитета». Мы будем требовать компенсации у кого угодно, только не у себя самих за свою рабскую покорность и вечную любовь к сильной руке.
Вместо послесловия
Америка платит компенсации чернокожим? Спорят. А кто заплатит компенсацию русскому народу за 364 года жизни без прав, за привычку смотреть в рот начальнику, за отсутствие привычки к свободе? Может быть, те самые дворяне, которыми мы все себя так любим воображать? Только вот беда - дворяне кончились. Остались мы. Вечные крепостные, вечно ищущие барина. И пока мы его ищем, диктатура в России - это не случайность. Это наш коллективный выбор.