Сижу тут, пересматриваю советское кино, и вдруг понимаю: мы в детстве смотрели это вообще не тем местом.
Мы смеялись над пьяными, неуклюжими и всякими «не такими». Не потому что тупые, а потому что нам было по восемь, и максимум драма в жизни – это когда тебе не купили киндер или новая кукла Барби слишком недоступна. А теперь ипотека, шея болит, у родителей «шестьдесят – новые сорок», и вдруг выясняется, что советские фильмы были про это всё с самого начала.
Обсудим.
1. «Ирония судьбы»: Ипполит, главный злодей нашего детства
В детстве нам чётко объяснили: Женя – лапочка, Надя – лапочка, Ипполит – мерзкий душный тип, который мешает любви. Спойлер: это не совсем правда.
Ипполит приходит к своей невесте, а там синее туловище на её кровати, в её квартире, в её жизни. В принципе, любой нормальный человек на его месте имел моральное право хотя бы возмутиться. Мой бы, наверно, как минимум кинул табуреткой во что-то рядом с туловищем (в туловище опасно, зачем себе статью с пола с кровати поднимать. А Ипполит всего лишь не понял, орёт и уходит в белую метель. И это, простите, самый адекватный человек во всей этой пьяной вакханалии. И он ведь действительно эту женщину если и не любил, то что-то испытывал. Иначе бы не нажрался, это не Лукашин, он вряд ли пьёт без мощного повода, потому что в состоянии изменённого сознания сложно всё контролировать.
В детстве нам продавали это как романтику. Во взрослом возрасте это выглядит как история о том, как инфантильный алкаш разрушает людям жизнь, и все такие: «ну зато весело, эх, Новый год». Знаю-знаю, в комментариях мне напихают, что Женя не алкаш, что друзья напоили, что это его с непривычки так развезло и вообще это стечение обстоятельств. Но это опять не очень правда. Если и стечение, то только алкоголя в чьё-то ротовое отверстие. Друзья у него давние, они явно вместе учились и я ни за что не поверю, что они не знают, что ему нельзя пить. Если знали и напоили, то таких друзей – за х** и в музей.
2. «Служебный роман»: это была не сказка про преображение, а корпоративный ад
Нашим детским умам казалось: вот она, сказочная история – строгая и страшная начальница стала красивой, её полюбили, все счастливы. Сорян, но нет.
Калугина была офигенно успешной, умной, самостоятельной. Но мир вокруг принял её как женщину только тогда, когда из неё сделали «нормальную женщину» – платьице красивое, причёска, улыбочка, помягче будь.
То есть все счастливы только при условии, что женщина перестаёт быть удобной себе и становится удобной мужчинам.
В детстве это казалось «ууу, какая преображённая Мымра». Сейчас это выглядит как руководство по тому, как сломать себя под чужие ожидания и получить за это букет и 1 (одно) свидание. И потом он её ещё в цирк позвал. Цирка ей хватает в жизни, взять хотя бы эту контору клоунов, где и так никто работать не хочет. Если ещё и Калугина начнёт интересоваться тем, где достать клубный пиджак, то всё ваше статистическое управление закончится или перейдёт к Самохвалову, потому как только он там способен не перемешивать личное и рабочее.
И кстати говоря, стилёк у Людмилы Прокофьевны и до преображения был ничего себе такой. Прекрасные офисные луки, очёчки шикарные, у меня такие же. Туфли у неё там какие, всю жизнь нравятся. Чтоб удобно было ходить, а не чтобы шпильки ноги удлиняли.
3. «Москва слезам не верит»: Гоша, который «мужик в доме», но с примочками
Когда мы были маленькие, Гоша был эталон: сильный, надёжный, всё решает, пришёл и порядок навёл. И из Катиных продуктов обед приготовил. Во взрослом состоянии ты смотришь на кухонные разговоры и думаешь: «так, погодите».
Человек искренне не вывозит тот факт, что женщина может зарабатывать больше, иметь должность круче и вообще как-то жить без его «я сказал».
То, что нам подавали как «настоящую мужскую позицию», очень легко читается как контролирующий тип, которому страшно, что он не главный. Роднулькин, эта женщина как-то держит завод и как-то в одно лицо вырастила шикарную дочь (ну там тоже дочь, конечно, с оговорками, пробелы в воспитании явно имеются, но Катерина тут уж как могла). В идеальном мире после слов «на том простом основании, что я мужчина» Гога, он же Гоша, он же Георгий Иваныч отправляется в пешее путешествие до метро и домой. На том простом основании, что это не его квартира и делать ему там нечего.
И отношения их похожи не на идиллию, а на временный компромисс. Там, конечно, условный хэппи-энд, но что-то мне подсказывает, что Гошино эго долго не протянет, он ей либо поставит условие «увольняйся и вари мне борщи», либо она всё-таки не выдержит и попрёт его. Вон у Людки и то хватило смелости развязаться с алкашом, за что моё ей уважение.
4. «Девчата»: Тося, которая не просто милая дурочка
Тоська казалась просто солнечным котёнком: болтает, хихикает, где-то плачет, где-то грубит, и всё это так мило. Но если смотреть на неё глазами взрослого человека, то она перестаёт быть милой, а на первый план выходит роскошная женщина Анфиса.
Тоська не имеет понятия о личных границах, что, кстати, довольно странно, учитывая детство в детдоме. Она довольно назойливая и чаще неприятная, чем милая. Но ужасными Чулюкин нам выставляет Анфису, которая по сути просто знает себе цену, и других девчат, которые выставляют Тоську в коридор, чтоб хоть поговорить дала нормально. А вся история с «пари» по факту довольно стрёмная манипуляция, просто мы в детстве решили, что это «ой, ну любовь же».
Советское кино вообще очень нечестно обошлось с нашим детским мозгом.
Мы думали, что смотрим про любовь и про смешное, а нам показывали кризис среднего возраста, социальные нормы, которые вообще-то не должны быть нормами, алкоголизм, домашнее насилие и прочие прелести. Меньше любить советское кино я, конечно, не стану (вы, думаю, тоже), но пересматривать с каждым годом, конечно, всё интереснее.