У людей, поверхностно понимающих то, что написал Карл Маркс о коммунизме, которые ничего не поняли в процессах практического построения коммунизма в СССР и в других соцстранах, есть такое понимание общественной собственности: «общественное – значит, мое, и я могу распоряжаться общественным достоянием». А совсем анархически настроенные напрямую считают, что если некто работает на заводе, то завод – «его», то есть, он имеет какую-то долю собственности в этом заводе. Можно было бы закрыть глаза на то, как люди, не дошедшие до научного коммунизма, понимают этот вопрос, если бы не одно «но». Этим пониманием общественной собственности таранили в перестройку сам принцип общественной собственности, и успешно таранили. Оказалось легко провести массы от «долевого» или «акционерного» понимания общественной собственности к принятию собственности частной. Все эти шахтеры, которые стучали касками в 1989-91гг., требуя раздать им по 2 «Волги», никоим образом не подозревали, что теряют вообще какую-то собственность, они чисто субъективно представляли это как просто смену формы собственности – сначала управлялась она так, теперь по-другому.
Безусловно, что большевики, имея недостаточно сил, чтобы даже в своих рядах толком разъяснить, что такое общественная собственность, находясь в массе мелкобуржуазных крестьян, вчерашних крестьян, рабочих в 1-2 поколениях, не оставивших всю мелкособственническую культуру, были вынуждены многие вопросы утрировать и упрощать, описывая сложные явления будущего, не проявившиеся еще в полной мере, через знакомые и понятные для массы аналогии и понятия – общественную собственность описывали через такие грубые приближения как акционирование, кооперация. И это для того момента было нормально. Но в свете поражения, которое было обусловлено именно таким вот «опрощением» понятий, очевидно, что такое понимание недостаточно и даже вредно.
Так вот, общественная собственность, если строго научно, есть вообще не собственность, а полное отрицание собственности. Верней, даже так – это отрицание вообще права кого-то вступать в какие-либо собственнические отношения. Это можно назвать собственностью лишь постольку, поскольку она отрицает собственность, только в этом такое явление как общественная собственность может выступать как собственность. Это уже не собственность, но, отрицая все остальные формы собственности, она как бы играет с ними «на одном поле», и тем самым «нисходит» до них. Но если это не собственность, то было бы правильнее называть это НАУЧНОЙ ОРГАНИЗАЦИЕЙ ОБЩЕСТВА, первым требованием которой является уничтожение всех форм экономических отношений, которые стихийны и неуправляемы – а конкретней, всех форм частной собственности. Однако, за этим явлением устоялся термин «общественная собственность», который употребляется и будет употребляться и далее как «исторически сложившийся».
В этом контексте становится понятно, что никаких «долей» и «прав управления» по факту принадлежности к обществу у члена общества «по праву владения» нет и быть не может. Было бы абсурдом считать, что некто за факт своего рождения получает право что-то там решать на предприятии или получать в свою пользу общественный продукт в какой-то доле, определяемой мимо научной целесообразности. Единый плановый орган методом научных исследований определяет как конкретные шаги по управлению производством и распределением благ, так и формы и конкретную долю личного потребления для каждого члена. Настоятельной необходимостью для общества первой фазы коммунизма является сокращение до уничтожения НЕНАУЧНЫХ форм управления – как то демократических институтов, которые не обладают достаточной компетентностью для полноценного решения вопросов управления ПОСТОЯННО УСЛОЖНЯЮЩИМСЯ ПРОИЗВОДСТВОМ. Это значит, что право на участие в управлении обществом не безусловно, как написано в раздемократических конституциях, а исключительно условно, причем его мера не нарезана всем в равных долях, а обусловлена мерой компетенции каждого члена и вовлечения в ключевые процессы.
Общественная собственность – настолько сложный социальный механизм (мы помним, что под этим термином мы имеем в виду систему научной организации общества в расширенном виде), что категорически опасно к ней подпускать не то что дурака, но даже и неглупого, но недобросовестного и хоть немного поверхностного человека. И только по мере роста компетенции идет вовлечение членов общества в управление и организацию общественного хозяйства.
В социально-психологическом плане здесь понимание общественной собственности как «моего», как некоего актива, в котором индивид имеет долю, тоже должно изживаться, заменяясь на невыделение никакой личной части имущества и трудового вклада, полное сливание с общим. Свое место в обществе научной организации каждый ее член определяет по доле реализации разумных и правильных, развивающих общество личных усилий, с ростом компетенции именно такая форма определения своей социальной роли будет все более и более превалировать. Для человека научного сознания вообще вся эта игра в доли прибавочного продукта равносильна игре в фантики.
Но ввиду того, что большинство населения и сейчас не может выйти на уровень такой абстракции, чтобы конкретно помыслить коммунистическое общество как общество научной организации, оно редуцирует понятия о «социализме» анархо-синдикалистски, фактически воспринимая конкретные заводы как акционерные общества, в которых какая-то доля акций принадлежит лично им, и они, стакнувшись, могут делать с ним что угодно, набрав простое большинство, и при этом почему-то считают себя «коммунистами». Повторяя мантру, что «общественная собственность принадлежит всем, в том числе и мне», им невдомек, что в условиях общественной собственности понятие «принадлежит» является само по себе абсурдом. В ней уже нет ни грамма от собственнических отношений.