В красноярском Национальном центре «Россия» открылась выставка «Лица наших Героев». Это 19 портретов тех, кто сегодня находится на передовой.
Чтобы создать их, живописец Сергей Назаров отправился в ЛНР вместе с агитбригадой «Всё для Победы!». Всего в 15 км от линии соприкосновения он ловил взгляды штурмовиков и раненых бойцов, иногда работая буквально на обломках кирпичей.
Сергей Назаров рассказал krsk.aif.ru, кто его герои, чей взгляд особенно врезался в память и зачем художнику нужно «чувствилище».
«Я поеду!»
Елена Гринева, krsk.aif.ru: Сергей Олегович, расскажите, как вы впервые попали в агитбригаду?
Сергей Назаров: Всё вышло очень просто. Я состою в правлении Союза художников, и однажды на собрании озвучили новость: формируется агитбригада, ищут художника для поездки в новые регионы, в Луганскую Народную Республику. Просили поспрашивать знакомых. А я сказал: «Не надо никого искать. Я поеду».
Глядя на то, что происходит сегодня, я и так не оставлял для себя других вариантов. Тут подвернулся запрос. Решение я принял мгновенно. Обычно ничего не планирую заранее, но ощущение, что эта поездка должна случиться, конечно, было.
— Когда вы поехали на передовую? Какие материалы брали с собой и получилось ли ими воспользоваться?
— Мы отправились в путь в июне 2025 года. Останавливались в Луганске, а оттуда уже выезжали на территории, которые ближе к линии соприкосновения. Моя роль поначалу была не совсем ясна даже мне самому. Артисты приехали выступать, у них есть план концерта, а я искал, как применить себя.
Взял с собой масло, этюдник, краски. Но на месте пришлось действовать по обстоятельствам. Никто ведь не выделял мне специальных часов, не сажал рядом со мной солдата, с которым я буду работать. Я просто брал папку и искал своих героев, пока шёл концерт.
— Работа в мастерской и за ленточкой — это два разных мира. В каких условиях приходилось работать?
— Знаете, для тех, кто прошёл художественное училище и институт, полевые условия — вещь привычная. Мы часто работаем на развалинах, в снегу, на косогорах. Работа в мастерской — это скорее подведение итогов, когда ты уже всё аккуратно оформляешь.
Там, в ЛНР, я даже думал, что условия будут суровее. Но было довольно комфортно. Разве что иногда приходилось подбирать какой-нибудь кирпичик, чтобы подсесть к солдату. В одном госпитале, разрушенном, вместо кресел были какие-то железные остовы, сидеть было не на чем. Я подобрал камень, устроился на земле и работал.
— Насколько близко к боевым действиям вам удалось побывать?
— Нас возили на объекты в 15 км от передовой. Это были военные госпитали, куда ребят эвакуируют прямо с передовой, и учебные полигоны, где штурмовики проходят подготовку. Заезжали за блокпосты, видели разрушенные дома культуры, пустые городки, в которые никто не вернулся. В самом Луганске жизнь мирная, город отстроен, а вот чуть дальше — в каждом кустике сидят солдаты, и небо другое. Хотя, конечно, чтобы над нами пули свистели, такого не было. Кто же нас пустит на саму позицию?
Очередь за портретами
— Как бойцы реагировали на вас? Легко ли они шли на контакт?
— Сначала я просто подошёл к одному парню. Он был физически очень мощным, но весь в шрамах, покалеченный — настоящий образ человека, который многое повидал. Спрашиваю: «Можно?» Он посмотрел с недоверием: «Да что тут рисовать?» Сел рядом, начал работу. Смотрю — у меня за спиной уже другие солдаты стоят, показывают пальцем вверх, мол, получается. Тут же начали спрашивать: «Кто последний в очереди?»
Пока шёл концерт агитбригады, а это час с небольшим, я успевал сделать 3–4 наброска. Пытался использовать каждую минуту, даже когда инструменты уже собирали. Это работа на износ.
— Получается, на один портрет у вас было всего 20 минут?
— В лучшем случае двадцать. Это если размеренно, чтобы можно было где-то ошибиться и поправить. Когда ещё девчонки-медсёстры подходят и просят сделать их портреты, пока они не уехали на эвакуацию, приходится форсировать. Но когда чувствуешь, что ускорение вредит качеству, нужно уметь остановиться.
Как нащупать образ
— На портретах нет фамилий, только боевые позывные. Кто они — ваши герои? Была ли возможность пообщаться с ними подольше?
— Когда работаешь с взглядом человека, ты и так его изучаешь. Наблюдаешь, как солдаты ведут себя. Они сначала общаются между собой, шутят: «Этого не рисуй, на него карандаша не хватит». А потом начинают задавать вопросы. Ребята удивительные. Тактичные, уважительные друг к другу, несмотря на условия, в которых они оказались, на разницу в возрасте, культуре.
— Есть ли какой-то взгляд, который особенно врезался в память?
— Был парень в госпитале, у него позывной «Мексика». Он еле говорил, ему ногу укоротили после ранения. Собирался домой, рассказывал про дочек, про жену. Можно было просто его скопировать — болеющего, хиленького. Но я искал в нём другое. У него был пронзительный взгляд: глаза-черешни прямо светились из-под синяков. В них была такая открытость...
Для меня эти наброски — сбор материала для внутренней работы. Самое важное, что я увидел, — эти глаза не озлобились. Они остались ясными. Это современный взгляд нашего парня, который делает сложную работу.
— Вы не только художник, но и преподаватель. В одном из интервью вы говорили, что главное — воспитать в студентах «чувствилище», искренность и чуткость к искусству. В чём именно это проявляется?
— Вот садится перед тобой человек. Если у тебя нет этого «чувствилища», ты просто его скопируешь — добротно или не очень. Но если ты ищешь в нём образ, ты пытаешься нащупать то, что важно усилить. Тот парень своим взглядом меня просто зарядил. Я хотел передать не его болезнь, а его внутренний свет. Когда я показал ему рисунок, он сказал: «Да, ты попал. Я внутри такой и есть». Вот это и есть работа художника — не копировать, а вытаскивать суть.
«Когда выставка?»
— Как строилась работа над полотнами уже в Красноярске? К созданию экспозиции присоединились ещё девять мастеров.
— Когда я вернулся, я уже знал, как это должно выглядеть стилистически: современная манера, графичность, условность и лаконичный цвет. Но я не мог навязывать свои вкусы коллегам. У нас в команде были люди с разным образованием. У каждого своя манера: кто-то пишет в стиле реализма, кто-то — более декоративно.
Я ограничил их только в размере холстов, чтобы выставка смотрелась цельно. Из 35 работ я сам написал четырнадцать. Остальные делали коллеги. Часть — по моим наброскам и фотоматериалам, которые мы собирали в поездке, а часть — это парадные портреты, которые писались уже здесь, с натуры, в мастерских.
— Какова была реакция самих бойцов или их близких, когда они видели результат этой работы?
— Солдаты на передовой часто говорили: «Да зачем меня рисовать? Нарисуй лучше жену или детей, я им подарю». Но любому человеку хочется, чтобы его труд не пропал зря, чтобы была отдача. Один парень мне всё писал: «Когда пришлёшь рисунок? Когда выставка?» Я переживал, что он не дождётся. Когда выставка открылась, я ему сообщил. Он присылает мне фотографию: его родственники уже её посетили, сняли его портрет на видео и отправили ему туда, на линию соприкосновения. Это самое главное — что он дождался, что он жив и что его семья увидела этот образ. Это и есть тот позитив, ради которого стоит работать. Любое движение к свету сейчас — это уже победа.