Марфа шла по привычной тропе, считай, с закрытыми глазами. Этот лес она знала лучше собственной избы: каждый корень, каждую кочку, каждую осину, под которой по весне раньше всех вылезали сморчки. К закату торопилась — до заморозков нужно было успеть собрать последние травы, пересушить, разобрать по банкам.
Холод подкрадывался к деревне медленно, но упрямо. По утрам уже прихватывало лужи тонким стеклом льда, а над речкой стлался белёсый пар. Зимой к ней, Марфе, тянулся народ — кто с кашлем, кто с больной спиной, кто с тоской в глазах, от которой никакие таблетки не помогают. Значит, трав надо заготовить побольше.
Она как раз наклонялась к зарослям таволги, когда краем глаза заметила что‑то неуместное — рыжеватое пятно между корней старой ели. В этом месте никаких «пятен» быть не должно: только мох да опавшая хвоя.
— Мусор какой‑то опять? — проворчала знахарка, распрямляясь и подходя ближе.
На земле стояла плетёная корзина. Не деревенская работа: тонкая, аккуратная, из светлой лозы, с медной застёжкой. Сверху её прикрывала тёмно‑синяя ткань, вышитая мелкими серебристыми звёздами. Марфа нахмурилась: такие ткани у них в округе не водятся.
Самое странное — вокруг было чисто. Ни следов обуви, ни помятой травы, ни поломанной ветки. Будто корзину просто… поставили сюда с неба.
Марфа медленно огляделась. Лес дышал ровно — ни шороха, ни треска ветки. Только где‑то вверху лениво постукивал дятел. Она нахмурилась ещё сильнее, но ступила поближе. Ладонь сама собой потянулась к вышитой ткани.
— Только бы не ребёнок, — пробормотала она. — Только не это.
Она уже находила в жизни брошенных котят, собак, один раз — коробку с пищащими поросятами. Но ребёнка — ни разу. И не хотела. Ребёнок — это не травы, его не высушишь, не рассортируешь, не поставишь на полку. Ребёнок — это годы.
Марфа ухватилась за край ткани и одним рывком откинула её.
Сначала ей показалось, что корзина… пустая. Никаких пелёнок, никаких крохотных носов. На дне лежал свёрток из старой серой холстины. Такой же материалом у них в деревне мешки под зерно шили. Знахарка выдохнула — облегчённо и чуть разочарованно одновременно. Столько тревоги ради мешка?
Но через секунду она заметила, что холст шевельнулся.
Сердце ухнуло в пятки. Марфа наклонилась ниже.
Свёрток шелохнулся ещё раз, и из него, словно из кокона, выбралась рука. Точнее, то, что выглядело как человеческая рука — тонкая, с длинными пальцами. Только вместо кожи её покрывали мелкие, словно стеклянные, чешуйки, переливающиеся в сумеречном свете леса голубым и зелёным.
Рука нащупала край корзины. Между складок холстины показались глаза — огромные, необычно светлые, цвета ледяной воды. И эти глаза смотрели прямо на Марфу.
— Матерь Божья… — одними губами прошептала знахарка.
Это был ребёнок. По всем меркам — ребёнок: маленькое тело, тонкая шея, взъерошенные тёмные волосы. Только вот кожа на руках и на висках была не обычной — под ней будто пульсировал свет, еле заметное свечение. А над правой бровью синела родинка в форме полумесяца.
Ребёнок моргнул, и в тот же миг Марфа услышала у себя в голове отчётливый, чужой голос:
«Не бойся».
Знахарка вздрогнула, слишком резко выпрямилась, корзина зашуршала. Губы ребёнка при этом не шевельнулись.
— Вот ещё… — с усилием выдавила Марфа, пытаясь вернуть голос. — Разговорилась…
Она присела на корточки, снова заглянула внутрь.
— Ты кто такая?
Ребёнок слабо улыбнулся. И снова — голос в голове:
«Я — своё. И твоё. Ты меня звала».
— Ничего я не звала! — обиженно фыркнула Марфа. — Я траву собирала!
Внутри при этом неприятно ёкнуло. Вчера ночью она и правда долго не могла уснуть, ворочалась на скрипучей кровати, смотрела в потолок и шептала, как раньше, когда была совсем молодой:
— Господи, ну пошли уже хоть какой‑то знак. Я устала одна. Старость подбирается, силы уходят. Если надо — забирай мой дар, только не оставляй его висеть без толку. Пусть достанется тому, кто моложе, сильнее. Или уж никому. Только определись уже.
Она, конечно, не ждала, что ответ прилетит в виде корзины посреди леса.
— Не может быть… — пробормотала Марфа уже в который раз за последние минуты. — Во сказочку мне устроили…
Ребёнок внимательно следил за её лицом. Внезапно она подняла руку — ту самую, чешуйчатую — и потянулась к Марфиной щеке. Знахарка инстинктивно отпрянула, но было поздно: прохладные пальцы коснулись её кожи.
И в тот же миг всё вокруг исчезло.
Она стояла в той же поляне, но лес был другим — моложе, гуще, выше. Там, где валялись бурые листья, стлалось сплошное зелёное покрывало мха, воздух звенел от птичьих голосов. Рядом с елью, у корней, сидела женщина. Совсем молодая, с тяжелой косой до пояса. На её ладони горел слабый свет — маленькая искра, похожая на огонёк от лучины.
— Смотри, Марфа, — говорила она знакомым, но давно забытым голосом. — Дар — это не твой тяжёлый мешок. Ты — просто сосуд. Когда устанешь — скажи. Лес заберёт и отдаст тому, кто прийти сможет.
Молодая Марфа — та, что стояла рядом, — дернула плечом:
— А если никто не придёт?
— Придут, — уверенно ответила знахарка, её наставница, старая Марья. — В мир всегда приходят те, кому положено. Ты только не держись за это мёртвой хваткой. Не твоя это собственность.
Картинка дрогнула, как вода в луже от брошенного камня, и снова сменилось всё вокруг. Пыльная изба Марфы, сама Марфа — сейчас, седая, с морщинами, опустив руками на колени. Ночная темнота. И её собственный голос, хриплый от усталости:
— Забирай, раз нужно. Я устала. Одной тяжело. Лишь бы не пропало зря…
Марфа моргнула, дернулась и почти упала назад. Корзина, лес, холодный воздух — всё вернулось.
Ребёнок всё так же смотрел на неё. Только теперь взгляд был мягче.
«Я пришла», — прозвучало в голове.
— Понимаешь ты хоть… — прошептала Марфа. — Что тебя, может, родители ищут? Или в деревне кто роженицу потерял?
Ребёнок нахмурился, очевидно, не до конца понимая.
«Меня принесли туда, откуда зов слышно лучше всего», — прозвучало спокойно. — «Здесь граница тонкая. Между вашим миром и нашим. Тебя слышно громко».
— Между какими ещё «нашими»? — почти сердито спросила Марфа, чтобы заглушить поднимающийся в груди страх.
Ребёнок задумался, как будто подбирая слово, и наконец сказал:
«Между теми, кто помнит, и теми, кто забыл».
Марфа закатила глаза:
— Ну всё, началось. Загадки, видения… Я травница, а не пророчица. Мне бы травы, настои… Что я с тобой делать‑то буду?
Ребёнок легко пожал плечами — удивительно взросло.
«Учиться вместе. Ты — отпускать. Я — держать».
— А если я тебя оставлю здесь? — испытующе спросила Марфа. — Вдруг кто другой найдёт. Кому положено.
Глаза ребёнка на миг потемнели:
«Тогда придут другие. Не те. Они тоже чуют зов. Но с ними лес станет глухой, вода — горькой, а люди — пустыми. Ты это знаешь».
Марфа знала. Слишком хорошо знала, как выглядят те «другие»: мужчины в одинаковых куртках, с железными ящиками, что гудят и светятся; женщины с холодными руками и вопросами «а диплом у вас есть?». Люди, которые приходят не лечиться, а проверять, измерять, запрещать.
Она резко, почти зло хмыкнула:
— Ладно. Раз уж меня сюда занесло, значит, не зря. Вставай.
Ребёнок попытался подняться, но ноги предательски подогнулись. Марфа подхватила её — лёгкую, как связка трав — и только сейчас заметила, что на ступнях у малышки нет ни царапины, ни грязи, хотя вокруг — сырой лес.
— Так. Значит, зовут тебя как? — спросила она, поправляя холст на тонких плечах.
Ребёнок задумался:
«У нас имена — как песни. Тебе будет тяжело. Назови сама».
Марфа шикнула:
— Не умничай. Девка ты, видно, что девка. Пусть будешь Люба. Любая беда с любовью легче.
Ребёнок — теперь уже Люба — впервые рассмеялась вслух. Смех был странный — тихий, как шелест листьев, но очень тёплый.
«Буду Любой», — согласилась она. — «Любой твоей».
— Вот ещё, — буркнула Марфа, пряча своё смущение. — Себе будешь. А мне — помощницей, если, конечно, не сбежишь.
Она подхватила корзину, в которую теперь уложила девочку, как в колыбель, накрыла звёздной тканью и зашагала в сторону деревни. Лес вокруг будто прислушивался. Сумерки становились гуще, но Марфа не зажигала фонарь. Впервые за долгое время темноты она не боялась.
На опушке она остановилась и обернулась к елям:
— Ну, раз уж начали сказку, давайте без глупостей. Я старуха, мне квесты по силам должны быть.
В ответ где‑то в кроне тихо зашуршали ветки, как будто лес усмехнулся.
В деревне, конечно, началось.
— Откуда ребёнок?
— Чужой какой‑то, не наш.
— А глаза‑то, глаза!
— Это всё Марфа. Опять чего‑то приволокла с болота.
Марфа лишь отмахивалась. Люблю, говорила, и всё тут. Сирота. Нашли — тащим. Кто недоволен — может сам забрать, растить, кормить, по ночам крутиться. Желающих не находилось.
Люба росла быстро. Слишком быстро. За год вытянулась почти до пояса Марфе, а к десяти годам знала о травах больше, чем половина взрослых в округе. Она едва прикасалась к больному месту — и боль стихала. При этом сама девочка после таких прикосновений надолго замолкала, садилась где‑нибудь у окна и долго смотрела в темноту, словно слушая чей‑то тихий разговор.
— Не нравится мне это, — ворчала Марфа, заваривая ей крепкий отвар. — Слабеешь после каждого такого раза.
— Я сильнее становлюсь, — возражала Люба. — Внутри. Ты же меня не по щеке гладить взяла.
Прошли годы. Марфа старела. По‑настоящему. Тяжёлыми становились не только ноги, но и веки, и мысли. В какой‑то момент она вдруг поймала себя на том, что заваривает отвар по памяти Любиной, а не своей, потому что пальцы уже не слушаются, и, если что, Люба поправит.
И в один из осенних вечеров, когда над деревней висел багровый закат, Марфа снова пошла в лес. Одна.
— Куда это вы, баб Марф? — окликнула соседка.
— По делу, — отрезала знахарка. — А ты за Любой посмотри, если что.
Тропа была всё та же. Ель была всё та же. И место — точно то, где много лет назад стояла та самая корзина.
На этот раз корзины не было. Не было холщового свёртка. Зато воздух вокруг звенел от тишины, слишком густой, чтобы быть обычной.
— Ну что, — сказала Марфа, глядя в темнеющее небо. — Я свою часть отработала. Девчонка выросла. Дар не пропал. Можно и меня отпускать потихоньку.
В ответ в голове раздался знакомый детский — и в то же время уже взрослый голос:
«Никуда тебя пока не отпустят. Ты ещё нужна».
Марфа усмехнулась:
— Я‑то, может, и нужна. Да вот телу моему — не очень.
— Тогда будем делить, — мягко сказала Люба — теперь уже не в голове, а вслух.
Марфа обернулась. По тропе, не торопясь, подходила её девочка — уже высокая, с косой до пояса, с теми самыми ледяными глазами, только теперь тёплыми и родными. На её пальце блестела тонкая серебряная полоска — кольцо, которое Марфа когда‑то нашла в старом сундуке Марьи и надела ёй «от сглаза».
— Что делить‑то будем? — хмыкнула Марфа.
— Тебя, — серьёзно ответила Люба. — Твою усталость — лесу. Твою радость — людям. Твой дар — мне. А твоё упрямство — пусть останется тебе. Без него ты не ты.
Марфа фыркнула, чтобы скрыть подступившие слёзы:
— Ты, гляжу, философкой стала.
— Я — своё. И твоё, — повторила девочка те самые слова, которые сказала в корзине много лет назад.
Марфа вдруг ясно увидела, как всё это связано: ночной шёпот, корзина у ели, чужая кожа, холодный голос в голове, годы ученичества, первые Любины отвороты и заговоры, её смех, её усталость. И поняла, что тогда, в тот день в лесу, она не просто нашла странную корзину. Она нашла продолжение себя.
— Ладно, — вздохнула Марфа. — Договорились. Только, если что, там, — она неопределённо махнула рукой вверх или в сторону леса, — пусть корзину понадежнее сплетут. Чтобы не продуло.
Люба рассмеялась — тихо, как шелест листьев.
А лес вокруг, казалось, улыбнулся вместе с ними.