— Ну вот, опять звонила твоя Тамарка. — Виктор не поднял глаз от тарелки. — Голос такой масленый, аж телефон скользкий стал.
Галина поставила чайник на плиту. Молча.
— Ты слышишь меня вообще? Я говорю — сестричка твоя объявилась. Небось опять что-то надо.
— Она просто звонила узнать, как мы.
— Ага. — Виктор хмыкнул, поддел вилкой котлету. — Они всегда «просто звонят». А потом — бац — и нужна машина на выходные. Или денег в долг до зарплаты. У них вечно «до зарплаты».
Галина вытерла руки о полотенце. За окном уже темнело, фонарь во дворе мигнул и зажёгся. Она смотрела на него и думала — вот бы так. Мигнул, и всё. Тишина.
— Виктор, хватит.
— Что — хватит? Я правду говорю. Вся ваша родня — одна шайка. Мать твоя приедет — три дня ест, пять дней советует. Брат позвонит — только чтоб занять. Тамарка твоя вообще...
— Тамарка моя — инженер с двадцатилетним стажем. — Галина повернулась. — И мама моя последний раз была у нас два года назад. Два года, Витя.
— Ну и слава богу. — Он отпил чай. — Спокойнее жить.
Вот это «слава богу» она запомнила. Оно упало куда-то под рёбра и там осталось.
Они поженились двадцать восемь лет назад. Виктор тогда был другой — или она была другая, уже не разберёшь. Галина помнила, как он смешил её маму, как они вместе с Тамарой таскали коробки на новую квартиру, как всё казалось общим. А потом что-то начало ссыхаться, как старое варенье. Сначала мелкие шпильки. Потом — покрупнее. Потом он перестал здороваться с её сестрой по-человечески, просто кивал и уходил в комнату.
— Ты понимаешь, что это мои люди? — сказала Галина. Голос у неё был ровный, почти спокойный. — Мои. Не чужие.
— Твои, — согласился Виктор. — Поэтому и терплю.
Она взяла кружку, ушла в комнату. Села у окна. За стеклом дворник медленно гнал листья к краю тротуара — туда, к бордюру, где им и место. Она подумала: вот так он и с её роднёй. Гонит. Методично. К краю.
Телефон завибрировал на столе. Тамара.
— Галь, я тут в вашем районе буду в субботу. Можно заскочу? Ненадолго, честно. Просто соскучилась.
— Заскакивай, — сказала Галина. — Конечно.
Она положила трубку и посмотрела в сторону кухни, откуда доносился звук телевизора. Виктор нашёл какой-то футбол и теперь жил там — в своём мире, где её родня была просто помехой. Наглой, надоедливой помехой.
Галина поставила кружку на подоконник.
Суббота. Значит, будет разговор.
В пятницу вечером Галина испекла пирог с яблоками. Не потому что Тамара просила — просто руки сами потянулись к муке. Когда на душе неспокойно, она всегда что-нибудь месила. Тесто не спорит, не хмыкает, не говорит «слава богу».
Виктор зашёл на кухню, понюхал воздух.
— О. Пирог. Это к чему вдруг?
— Тамара завтра приедет.
Пауза. Такая нехорошая, с присвистом.
— Я же правильно понял? Ты для неё стараешься?
— Я для себя стараюсь. — Галина не обернулась. — Хочу пирог — пеку пирог.
Виктор потоптался у холодильника, взял кефир.
— Она надолго?
— Не знаю.
— Понятно. — Он сказал это так, будто уже всё решил. — Значит, опять до ночи. Опять шушуканье на кухне, опять я как лишний.
— Витя, ты каждый раз уходишь в комнату сам.
— Потому что там дышать нечем от ваших разговоров!
Галина накрыла тесто полотенцем. Развернулась.
— От каких разговоров? Мы говорим про детей её, про работу, про маму. Обычные разговоры. Человеческие.
— Человеческие. — Он поставил кефир на стол. — Галь, твоя сестра каждый раз приезжает не просто так. Вспомни. Три года назад — машину просила на дачу. До этого — занимала на ремонт, отдала через полгода и то не всё.
— Она отдала всё. Я помню точно.
— Ну-ну.
— Что — «ну-ну»? — Голос у неё поднялся на полтона. — Ты что, книгу долгов ведёшь на мою родню?
Виктор поднял руки — жест такой, мол, да ладно, не заводись.
— Просто наблюдаю. Наблюдательный я.
— Наблюдательный, — повторила Галина. Тихо. — Да. Это ты умеешь.
Она вышла из кухни. Пирог потом вытащила сама, поставила остывать на решётку. Резать не стала — ушла спать раньше обычного.
Виктор что-то говорил вслед из комнаты. Она не слушала.
Тамара приехала в половину двенадцатого — с тяжёлой сумкой, в сапогах со сбитым каблуком, с таким лицом, что Галина сразу поняла: что-то не так.
— Проходи, раздевайся. Пирог есть.
— Галь. — Тамара обняла её прямо в коридоре, крепко, как в детстве. — Хорошо, что ты дома.
— А куда я денусь.
Виктор вышел из комнаты. Кивнул.
— Тамара.
— Здравствуй, Витя.
Секунда тишины — такая плотная, что её можно было потрогать. Потом он развернулся и ушёл обратно. Тамара посмотрела ему вслед, ничего не сказала. Только чуть повела плечом — привыкла.
На кухне Галина нарезала пирог, поставила чайник. Тамара села, сложила руки на столе.
— Мама звонила тебе?
— Вчера. Говорит, давление скачет, но в целом ничего.
— Галь, у неё не «в целом ничего». — Тамара помолчала. — Ей нужен врач нормальный, не районный. Я узнавала — есть хороший кардиолог, платный, но толковый. Приём стоит четыре тысячи. Плюс анализы.
Галина поставила перед ней чашку.
— Ты поэтому приехала?
— Не только. Но и поэтому тоже. — Тамара подняла глаза. — Я сама могу половину. Но у меня сейчас Серёжка болеет, больничный, и Колька задержку дал по зарплате — в цеху что-то с оборудованием. Я на две недели застряла.
— Сколько тебе не хватает?
— Две с половиной тысячи. Я верну, Галь. Ты же знаешь.
— Знаю. — Галина кивнула. — Найдём.
В этот момент в дверях кухни появился Виктор. Встал, прислонился к косяку. Лицо у него было такое — спокойное, чуть насмешливое. Хуже всего — вот это спокойствие.
— Ну что, — сказал он, — угадал я?
Тамара подняла голову.
— Что?
— Говорю — приехала не просто так. Я угадал?
— Витя. — Галина тихо сказала его имя. Предупреждение.
— Да я без претензий. Просто — интересно. Всегда так. Сначала «соскучилась», потом чай, потом — «Галь, помоги». Как по расписанию.
Тамара встала. Медленно, аккуратно. Одёрнула свитер.
— Витя, у нашей мамы проблемы с сердцем. Я приехала к сестре. Если тебе что-то не нравится в этом доме — это твоё дело.
— Мне в этом доме всё нравится. — Он улыбнулся. — Особенно нравится, как ваша семья знает, когда прийти.
— Хватит. — Галина встала. — Витя, хватит.
— Что — хватит? Я правду говорю! Они все такие — твоя родня. Мать приедет — неделю кормим. Сестра приедет — денег даём. Брат позвонит — машину гони. Я что, не вижу?
— Ты видишь только то, что хочешь видеть. — Галина смотрела на него. — А то, что Тамара три года назад сидела с нашим Мишкой, пока я в больнице лежала — это ты не видишь? Что мама нам на первый взнос по ипотеке отдала всё, что у неё было — тоже не видишь?
Виктор чуть дёрнул щекой.
— Это другое.
— Чем другое?
— Ну... это было давно.
— Давно. — Тамара негромко рассмеялась. Не весело — просто так вырвалось. — Понятно, Витя. Давно — не считается. Только то, что сейчас, — считается.
Она взяла сумку со стула.
— Галь, я, наверное, пойду.
— Никуда ты не пойдёшь. — Галина взяла её за руку. — Сядь.
Тамара села. Но сумку не отпустила — держала на коленях, как щит.
Виктор стоял в дверях. Что-то в комнате изменилось — воздух стал другим, тяжёлым, как перед грозой. Галина это чувствовала затылком.
— Витя, — сказала она, — я хочу, чтобы ты сел и послушал.
— Галь, не надо сцен.
— Сядь.
Он сел. Нехотя, как будто делал одолжение. Взял со стола чужую чашку с чаем, поставил обратно.
— Ты двадцать восемь лет называешь мою родню наглыми. — Галина говорила ровно, без крика. — Двадцать восемь лет я слышу — то Тамарка масленая, то мама советует лишнее, то брат без стыда. Двадцать восемь лет я молчала. Думала — ну, характер у тебя такой. Думала — притрётся.
— Галь...
— Я не закончила. — Она не повысила голос, просто посмотрела на него. — В прошлом месяце я разбирала документы. В старой папке, помнишь, где страховки и всякое. Нашла три расписки. — Она встала, вышла из кухни.
Тамара и Виктор остались вдвоём. Молчали. За окном во дворе хлопнула чья-то дверь, залаяла собака и смолкла.
— Она всегда такая? — спросил Виктор наконец. Непонятно у кого.
— Какая — такая? — Тамара смотрела в стол. — Спокойная? Да. Она всегда спокойная. Она двадцать восемь лет спокойная.
Галина вернулась. В руке — три листка. Пожелтевшие, сложенные вчетверо. Положила на стол перед Виктором.
— Читай.
Он взял первый листок. Развернул. Лицо осталось неподвижным, только у глаз что-то сдвинулось.
— Это... это старое.
— Первая расписка — двенадцатый год. Ты брал у мамы пятнадцать тысяч. Тогда это были большие деньги, Витя. Очень большие. Она только вышла на пенсию. — Галина говорила без злости. — Вторая — четырнадцатый год. Двадцать тысяч. Ты тогда сказал мне, что занял у Петрова с работы. Помнишь?
Виктор положил листок на стол.
— Галь, я собирался отдать.
— Третья расписка — шестнадцатый год. Ещё двенадцать тысяч. Итого сорок семь тысяч рублей. Мама мне об этом не сказала ни слова. Ни разу. — Галина помолчала. — Ни разу, Витя. Потому что она не хотела создавать проблемы в нашей семье. Эта «наглая» женщина, которую ты не можешь видеть в своём доме дольше трёх дней.
Тамара тихо опустила сумку на пол.
— Я не знала, — сказала она.
— Я тоже не знала. Пока не нашла.
Виктор смотрел на расписки. Потом поднял глаза на Галину.
— Ты специально сейчас, при ней?
— Я специально при себе. — Галина села напротив. — Мне не нужна аудитория, Витя. Мне нужно понять одну вещь. Ты брал деньги у моей мамы. Тайно. И при этом годами говорил мне, что моя родня — наглые попрошайки. Как это назвать?
— Я попал тогда в ситуацию...
— Отвечай на вопрос.
— Галь, ну что ты хочешь услышать?
— Правду. Просто правду. — Она смотрела на него спокойно, почти устало. — Почему ты их так не любишь? По-настоящему почему?
Виктор молчал долго. Взял расписки, сложил обратно. Долго складывал — будто в этом занятии был какой-то смысл.
— Они тебя любят больше, чем я, — сказал он наконец. — Всегда любили. Ты с ними — другая. Смеёшься по-другому. Разговариваешь. А со мной — вот так. — Он кивнул на стол между ними. — Вот так всегда.
Тамара встала, тихо вышла из кухни. Прикрыла дверь.
Галина смотрела на мужа. На человека, с которым прожила двадцать восемь лет. На человека, который брал деньги у её мамы и молчал. Который гнал её родню к краю — потому что боялся, что она уйдёт за ними.
— Витя, — сказала она, — ты понимаешь, что именно так ты меня и потерял? Не они. Ты сам.
Он не ответил. Смотрел в стол.
За окном снова залаяла собака — протяжно, тоскливо. И замолчала.
Тамара сидела в коридоре на маленькой скамейке — той самой, старой, с которой они ещё в девяностых снимали обувь. Галина вышла, прикрыла за собой кухонную дверь.
— Ты слышала?
— Не специально. — Тамара подняла глаза. — Галь, ты как?
— Не знаю ещё. — Она села рядом. Скамейка скрипнула — давно скрипела, всё некогда было починить. — Понимаешь, мне не обидно даже. Мне... пусто как-то.
— Это бывает. Когда долго держишь.
Галина кивнула. Посмотрела на вешалку — его куртка, её пальто, рядом. Двадцать восемь лет рядом.
— Маме не говори про расписки. Она расстроится, начнёт винить себя.
— Не скажу. — Тамара взяла её руку. — Галь, он не плохой человек. Просто дурак иногда.
— Иногда — это часто.
— Ну да. — Тамара чуть улыбнулась. — Но двадцать восемь лет — это тоже что-то значит.
— Значит. Я не знаю что, но значит.
Из кухни не доносилось ни звука. Виктор сидел там — Галина чувствовала это, как чувствуют присутствие человека за стеной. Просто сидел. Наверное, смотрел на расписки.
— Возьми деньги. — Галина встала, прошла в комнату, вернулась с конвертом. — Здесь три тысячи. На врача маме и на анализы хватит.
— Галь, я верну.
— Знаю. Но если не вернёшь — тоже ничего. — Она вложила конверт в руку сестры. — Это мама. Какой тут счёт.
Тамара встала, обняла её. Крепко, молча. Галина уткнулась ей в плечо и закрыла глаза на секунду — просто чтобы почувствовать, что земля никуда не делась.
— Поеду я. — Тамара отстранилась, поправила шарф. — Ты позвони вечером.
— Позвоню.
Дверь закрылась. Галина постояла в коридоре. Потом развернулась и пошла на кухню.
Виктор сидел там же. Расписки лежали перед ним — аккуратно сложенные, как будто он снова и снова их складывал. Чашка с чаем остыла.
Галина села напротив. Налила себе чаю. Отрезала кусок пирога — себе, потом ему. Поставила тарелку перед мужем.
Он посмотрел на пирог. Потом на неё.
— Галь. Я верну маме. Всё найду и верну.
— Найди сначала себя, Витя. — Она взяла вилку. — Это важнее.
Он молчал. За окном фонарь во дворе мигнул — раз, другой — и снова горел ровно.
Галина ела пирог и думала, что завтра позвонит маме. Просто так. Не по делу. Просто чтобы сказать — мам, я соскучилась. Просто чтобы услышать её голос.
Некоторые вещи не требуют повода.