Есть такой законопроект. Лежит себе, пылится, может, уже и не пылится, а активно обсуждается в кулуарах. И если вы думаете, что это очередная страшилка для либеральной интеллигенции, которая любит поплакать в Телеграме, — вы сильно ошибаетесь. Это не страшилка. Это, знаете, как если бы вам сказали: «С завтрашнего дня дышать можно только по пропускам, а выдыхать — исключительно в специальные мешки для анализа». Примерно так пахнет этот текст.
Я тут покопалась в формулировках. Не в тех, которые нам обычно скармливают в новостях за минуту, а в самих бумажках. И знаете что? Там даже спорить не о чем. Там просто констатируют факт: «Ребята, всё, игра закончена».
Магия формулировок или как убить смысл слов
Смотрите, пункт 4. Это просто шедевр юридической эквилибристики. Нам говорят: «Использование слов "предположительно", "по мнению", "возможно", "источники сообщают" не освобождает от ответственности». Вы вдумайтесь. Это же как отменить закон гравитации, потому что кому-то не нравится, что яблоки падают на голову.
В журналистике (ой, простите, в том, что от неё останется) есть железное правило: если ты говоришь «я считаю, что Иванов — жулик» — это мнение. Если ты говоришь «Иванов украл миллион» — это утверждение факта. За второе можно ответить, если не докажешь. А первое — твоё конституционное право думать об Иванове всё, что ты хочешь.
Так вот, этот закон приходит и говорит: «Нет. Неважно, что ты сказал "я считаю". Если какой-то читатель (или судья, которому начальник шепнул) воспринял это как обвинение, ты — козёл. Плати».
И вот тут начинается самое интересное. Это называется «субъективное восприятие». Как его измерить? Никак. Это как с анекдотами про национальности: вроде и не про вас, а вы обиделись. Только здесь обида стоит 2 миллиона рублей. И сидеть эта обида будет в суде, а не в вашей голове.
Всем молчать! до приговора
Дальше — пункт 5. Он вообще прекрасен в своей монументальной глупости, если смотреть на это с точки зрения обывателя, и чудовищен, если смотреть с точки зрения права.
Запрещается распространять любую «обвинительную информацию» (а мы уже выяснили, что это всё, что пахнет не розами) на стадии:
· проверки,
· надзорных мероприятий,
· предварительного расследования,
· судебного разбирательства... ДО вступления приговора в силу.
То есть? То есть, пока мэр вашего города строит себе дворец, пока идет доследственная проверка (а она может идти годами), пока идет суд (а у нас суды, как известно, — это не быстрый конвейер правосудия, а скорее вязкое болото), — вы не имеете права написать об этом ни слова. Вообще. Даже если у вас на руках документы, даже если есть видео, даже если источник — сам прораб, который обиделся на невыплату зарплаты.
А если вы, потерпевший, у которого украли бизнес (пункт 6), придете в газету и скажете: «Помогите, на меня рейдеры напали», — вы тут же становитесь соучастником преступления. Потому что вы распространяете «обвинительную информацию» до решения суда. Суда, который, возможно, будет через три года. И всё это время вы должны молчать в тряпочку. Удобно, правда?
Так цензура или нет?
Знаете, меня всегда забавляет этот спор. Авторы закона, конечно, будут тыкать пальцем в Конституцию и кричать: «Там же написано "цензура запрещена"! Мы ничего не запрещаем, мы просто наказываем за клевету!».
Давайте включим логику, а не юридическую казуистику.
Цензура — это когда государство говорит вам, что именно нельзя печатать, еще до того, как вы это напечатали. Раньше цензор сидел в редакции и красным карандашом зачеркивал неугодное.
Сейчас цензор сидит в голове у главного редактора. Потому что главный редактор, прочитав этот закон, думает: «Так, если я сейчас опубликую это расследование про завод, который сливает отходы в реку, и напишу "по данным источников", меня же разорвут на штрафы. Давай-ка не будем. Подождем официального заявления прокуратуры. А прокуратура, как назло, молчит. Ну и ладно, потерпим».
Это и есть самоцензура. Самая страшная ее форма. Потому что она работает безотказно. Вам не нужно присылать казаков с нагайками. Вам просто нужно повесить такой большой финансовый молоток над головой, чтобы любое неосторожное движение грозило банкротством.
А зачем нам теперь пресса? Телега рулит?
И вот тут мы подходим к самому главному — к тому, куда мы катимся.
Если этот закон примут (а у нас редко когда законы вносят «просто так», без перспективы принятия), то традиционные СМИ умрут окончательно. Не финансово (хотя и финансово тоже), а содержательно.
Что останется в газетах?
· Официальные хроники: «Президент встретился, обсудил, наметил».
· Спортивные новости (пока не запретили писать, что футболист плохо бегает — это же тоже обвинительная информация о его профпригодности).
· Культурные мероприятия: «В театре премьера, все в восторге».
· Погода. Хотя, если синоптики ошибутся, их тоже можно будет привлечь за распространение ложной информации, создающей образ плохой погоды. Шучу. Или нет?
А что будет с реальной картиной мира? Она уйдет туда, где ее сложнее достать. В Телеграм-каналы.
И тут начинается второй акт драмы. Телеграм у нас, конечно, то блокируют, то разблокируют, то замедляют. Но блогеры — это же не СМИ, скажете вы. Ха! Под этот закон, если посмотреть на формулировки, они тоже подпадают. «Распространитель информации». Неважно, есть у тебя лицензия Роскомнадзора или просто канал на 100500 подписчиков.
Значит, следующий шаг (если этот закон станет палочкой-выручалочкой) — начать привлекать блогеров. Вы же помните историю, когда одного блогера посадили за пост? А тут не сажать, а просто штрафануть на 2 ляма. И всё. Канал закрыт, человек в долгах, желание анализировать факты пропало навсегда.
Куда мы движемся? Попробую нарисовать картинку
Представьте утро обычного человека лет через пять.
Он просыпается, берет телефон, открывает официальное приложение «Всё МАХсимально Хорошо». Там написано: «Вчера в регионе N произошло событие. Компетентные органы проводят проверку. Подробности будут сообщены дополнительно». И так — десять новостей подряд.
Он идет на работу, спрашивает коллегу: «Слышал, у нас там завод взорвался?». Коллега округляет глаза: «Тсс! Тихо! Ты что, хочешь, чтобы нас привлекли за распространение неподтвержденной информации? Сказано же — проводится проверка. Жди официального заключения. Лет через пять скажут».
Человек лезет в иностранные соцсетки (которые, конечно, заблокированы, но он умный, с.... (ну вы поняли). Там какой-то эмигрант с желтым значком вещает: «В России всё плохо». Человек вздыхает, потому что не понимает, верить ему или нет. Информационный вакуум заполняется слухами, сплетнями и откровенной пропагандой с обеих сторон. Потому что нет посередине — фактов, расследований, мнений, версий. Есть только «да» и «нет», а «возможно» — подсудное дело.
Знаете, это же не просто закон о СМИ. Это закон о нашем восприятии реальности. Если вы запрещаете говорить о версиях и предположениях, вы запрещаете мыслить. Потому что любое познание начинается с «предположительно». С гипотезы. С «мне кажется».
Я не знаю, примут этот закон или нет. Может, его положат под сукно, может, примут в смягченном виде. Но сам вектор пугает. Мы движемся в мир, где единственный легальный источник информации о пожаре — это отчет МЧС, который выйдет через месяц после того, как всё сгорело. Где нельзя сказать «чиновник, возможно, ошибся», потому что это сочтут покушением на честь мундира.
И самое грустное, что это всё упаковывается в красивую обертку «борьбы с фейками» и «защиты от клеветы». Мол, мы же заботимся о вас, чтобы вашу честь не поливали грязью всякие писаки. Только почему-то под этой заботой оказывается, что дышать становится нечем.
В общем, читайте, что еще не запретили. Анализируйте, пока разрешено. И помните: фраза «по моему скромному мнению» скоро может стать такой же опасной, как «встаю на колени и целую портрет». Абсурд? Возможно. Но это наш абсурд, родной.
Слушайте, я тут подумала (и покопалась в этих формулировках, пока пила третью чашку кофе), мы всё время говорим о журналистах, о цензуре, о свободе слова. Это, конечно, важно, спору нет. Но давайте честно: кого это реально волнует в моменте, когда решается судьба какого-нибудь миллиардера, который, скажем так, «оступился» и вложился не в тот фонд? Да никого. Ну, кроме самого миллиардера и пары следователей.
И вот тут-то, девочки и мальчики, и зарыта та самая собака, которую так старательно выводят из текста закона.
Мы всё гадаем: цензура, не цензура? А надо спросить иначе: а кому это выгодно? Кого этот закон будет защищать, если надеть очки цинизма и снять розовые очки правозащитника?
Процедура проверки? Она и так есть. И она железобетонная.
Вы посмотрите на пункт 5 ещё раз, но глазами не редактора «Новой газеты», а глазами, скажем, начальника службы безопасности крупного завода, который, по слухам, сливает мазут в Волгу, а заодно приторговывает запчастями для танков через третьи руки.
Что происходит сейчас? Приходит к вам, начальник службы безопасности, оперативная информация: «Так, ребята, на нас накатали телегу в прокуратуру. Завтра придут с проверкой экологи и ФСБ с другой стороны».
Раньше (в нашем идеальном мире, где ещё можно было писать «предположительно») что делали журналисты? Правильно. Им сливали информацию. И выходила заметка: «Источники, близкие к надзорным органам, сообщают о готовящейся проверке на заводе N. Возможно, речь идёт о многомиллионных нарушениях». И всё. Общественный резонанс. Камеры. Прокуратура уже не может просто «тихо проверить и закрыть», потому что на неё смотрят. Подследственный уже не может просто договориться, потому что его фамилия светится в ленте. Механизм запущен.
А теперь представьте тот же сценарий, но с новым законом.
Проверка идёт. Стадия предварительного расследования длится. А по закону — молчок. Если журналист (та самая смелая девчонка, которая готова рисковать) напишет: «По данным источника, на заводе N идут обыски», — всё. Она попала. Ей говорят: «Вы создали образ обвинения. А решение суда ещё не вступило в силу. Так что вы, милочка, клеветница. 2 миллиона штрафа. А вы, завод, можете подать на неё в суд за ущерб деловой репутации — ещё столько же».
Итог? Никто ничего не пишет. Проверка идёт в тишине.
«Секретно» — это не гриф, это состояние души
И вот тут начинается самое сладкое для тех, кто умеет договариваться.
У нас же расследование — это процедура. Там есть постановления, есть следователи, есть понятые. Но есть и те, кто этим процессом управляет. И если у проверяемого лица есть деньги, связи и, прости господи, рычаги влияния (вплоть до финансирования чего угодно, хоть недружественных формирований — да, бывает и такое, кто бы сомневался), то в условиях информационного вакуума договориться — раз плюнуть.
Потому что нет свидетелей. Нет общественного резонанса. Есть только вы, следователь и ваши адвокаты в красивом кабинете. А на улице — тишина.
· «Вы нам мешаете работать», — говорят следователи, когда журналисты пытаются задавать вопросы. Раньше это звучало как «отстаньте». Теперь это будет звучать как уголовная статья для самого журналиста.
· Дело засекречивают? Да запросто. «В целях следствия». И всё. Никто не узнает, что проверяли, кого проверяли и почему вдруг проверка чудесным образом прекратилась, а фигурант улетел в Лондон или, наоборот, получил орден.
Этот закон — идеальный конверт для заказных «глухарей». Идеальная ширма.
Для кого этот закон на самом деле?
Вы думаете, его пишут, чтобы бороться с фейками про ЖЭК? Да кому нужны эти фейки про ЖЭК. Никому. Штрафы в 2 миллиона — это не про бабушку с жалобой на мэра. Это про то, чтобы ни один уважающий себя блогер (даже тот, который сидит в Телеграме с 10 подписчиками) не рискнул написать правду про человека, у которого деньги и власть.
Это закон «Об особом порядке защиты вип-персон от общественного внимания». Коротко: ОПЗВПОВ. Звучит? То-то же.
Посмотрите на формулировку про заявителей. Вы потерпевший? Вы написали заявление на олигарха, который разорил ваш завод, а теперь, пока идет следствие, вы не имеете права рта раскрыть. А он имеет право нанять три десятка адвокатов, которые будут год «ознакамливаться с материалами». Год проходит — следствие тихо закрыто за отсутствием состава. А вы молчали. И всё это время он спонсировал кого хотел и что хотел.
Резюме для тех, кто в танке
Так что, когда я читаю про «борьбу с клеветой» и «защиту от фейков», я вижу другое.
Я вижу, как из публичного поля вычищается последняя возможность контролировать тех, у кого есть бабло и власть. Расследование, которое касается простого вора — оно как-нибудь выплывет. А расследование, которое касается «своего» или «очень нужного» человека, будет упаковано в гриф «секретно» и в закон «не смей писать, пока суд не кончится». А суд, как мы знаем, может кончиться очень нескоро. Или не кончиться никогда.
И вот для чего реально придуман этот закон — чтобы у нужных людей всегда было время. Время договориться. Время замести следы. Время уничтожить документы. Время превратить уголовное дело в административный протокол.
А мы с вами будем сидеть и читать официальные сводки: «Проверка проведена, нарушений не выявлено, все молодцы».
И только где-то в глубине души будет зудеть: а было ли что проверять-то? Или просто закон вовремя прикрыл нужную зад....у от ненужного объектива?
Вопрос к вам: а вы еще будете читать прессу после принятия такого закона? Жду ваших ответов в комментариях!
Благодарю за внимание!
ВАШ ЮРИСТ.