Вечер был хорошим, дневная жара, немного спала. Город дышал теплом, шумел шинами и смеялся голосами прохожих. Эвелина шла впереди — лёгкая, уверенная, ни разу не оглянувшись. Она не знала, что за ней, словно тень великого инквизитора, следует человек с зелёными коленями и весьма скверным настроением. Я держался на расстоянии, любуясь тем, как она ловко лавирует в толпе. «Ах, обмануть меня не трудно, я сам обманываться рад», — вертелось в голове, но в данном случае обманывать собирался я.
Когда она подошла к своему подъезду, я решил, что пора действовать.
— Что вы тут?! — вскрикнула она, обернувшись. В её глазах не было ужаса, скорее крайнее недоумение, будто она увидела ожившую статую из Летнего сада.
— Тихо, красотка! Не поднимай шум, — спокойно, в пол голоса проговорил я, подходя вплотную. — Мы же не хотим, чтобы соседи решили, будто к тебе пришёл кредитор из преисподней.
— Я закричу! Помоги!... — она набрала в грудь воздуха, но я уже применил то, что не очень люблю, но что действует безотказно.
Девушка застыла в оцепенении. Её взгляд стал исступленно, удивлённым,полон ужаса и растерянности как у комсомолки у которой выпал лик Божьей Матери из папки с докладами во время партсобрания.
— Слушаешь и запоминаешь, — произнёс я, и мой голос стал низким. — Я тебе не враг. Сейчас идёшь со мной, мы с тобой ужинаем и беседуем. Ты отвечаешь на мои вопросы. А там подумаем. Всё ясно? Если уяснила, то моргни два раза.
Эвелина медленно моргнула два раза. В её глазах теперь читались страх всё той же комсомолки но только когда её застукали сотрудники КГБ в гостинице Интурист при при продаже пионерского галстука и текста стихотворения октябрёнка. Помните? Мы весёлые ребята... и так далее.
— Пошли за мной, и не пытайся дурить, не поможет. Ты под мороком — чужая воля. Это когда ум всё осознаёт, а телом управляет другой.
«Загнать бы тебя сейчас вон на ту детскую горку, — пронеслась ехидная мысль, — и заставить, чтобы орала на весь двор: „Простите, люди добрые!“.
Мы дошли до кафе с уютной террасой и деревянными беседками. Расположились в одной из них, подальше от любопытных ушей. Тут же подлетела молоденькая официантка — создание настолько жизнерадостное, что казалось она сейчас начнёт петь пусть всегда будет солнце. Она протёрла стол от невидимой пыли и положила два меню.
— Выбирайте! — пролепетала она с такой ребячьей приветливостью, что мне стало неловко за свой цинизм. — Как будете готовы сделать заказ, жмите вот на эту кнопку, — она указала на чёрную шайбу в центре стола. — Я подойду.
— Да, спасибо, — улыбнулся я ей в ответ.
Я повернулся к Эвелине.
— Ну что, кумушка. Сейчас ты расслабишься. Все вопросы, которые тебя мучают, задашь позже. Сейчас ты будешь мило беседовать, отвечая на мои поставленные вопросы. Не нужно хитрить и фантазировать, номер не пройдёт, только навредишь себе. Поняла? Моргни.
Она моргнула.
— Предупрежу: я сейчас верну тебе голос, но не громкий. Чтобы у тебя не созрели никакие дурости. Как только ты соберёшься выкинуть фортель, у тебя сразу же станет очень громкий голос, но не твой. Скажем, голос сороки. И будешь ты громко каркать и верещать дельфином — его я тоже тебе добавлю — до самого приезда доброжелательных ребят в белых халатах. Как ты уже понимаешь, встать и убежать ты не сможешь.
Я открыл меню.
— Так-с... Стейк из форели, салат «Мимоза» с репликой от шефа. Ох уж эти реплики! Мне всегда интересно, хоть один из них когда-то сделает свою реплику или они все просто копируют друг друга, как плохие поэты? И чайник фруктового чая. Ну-с? Что выбрала?
Эвелина смотрела на меня и хлопала глазами.
— Ой, да, забыл. Теперь говори.
— Мне ничего не надо, — прошептала она.
— Нет, так не пойдёт. Мы же договорились: ужинаем и мило беседуем.
— Что это? Что происходит? — вдруг она негромко, но залилась смехом.
— Что? Щекотки боишься? Как видишь, я могу воздействовать полностью на твой организм. Я ведь ничего сверхъестественного не предложил. Выбирай, что хочешь.
Она надулась, приняв протестующий вид.
— Хорошо. Закажу за тебя сам.
Я нажал на кнопку. Подбежала та же миловидная девчушка. Эвелина вдруг преобразилась: сидела, миловидно улыбалась официантке и даже с застенчивой скромностью поблагодарила её за принятый заказ.
— Заказ горячего ждать сорок минут, — пролепетала официантка. — Салаты вам сейчас подать или вместе с горячим?
— Нет, вместе с горячим. Если можно, сейчас чай подайте, — добропорядочно попросила Эвелина.
— Хорошо, десять минут.
Когда официантка убежала, я вновь стал серьёзным.
— Ну что? Как видишь, я могу управлять твоей речью. Оставь ты уже панику. Ничего с тобой не приключится. Если бы я хотел чего-то тёмного, я бы тебя явно не в люди привёл. Давай, моя хорошая, знакомство с чистого листа. Белозер.
— Олеся, — выдохнула она.
— Вот. Уже хорошо. Олеся, расскажи мне всю правду. Кто сегодня за портьерой тебя держал за горло, кто этот Карабас и почему он угрожал твоему брату? Давай по порядку.
— Это Александр Николаевич, — начала она. — Он... Он... Блиииин. Не знаю.
— Что ты не знаешь?
— С чего начать...
— По порядку. Расслабься, вот глотни чаю. Замечательный чай из свежих фруктов и мяты, даже, кажется, самую малость чабреца кинули туда.
Олеся сделала несколько глотков.
— Это был Александр Николаевич, мой шеф. Он богатый и влиятельный, у него много связей...
— Стоп, стоп, стоп! Чего тебя понесло? Ты мне сейчас рекламируешь его или жалуешься? Был бы богат и настолько влиятелен, он бы так мелко не плавал. Там мозгов как у бабкиной собаки Таськи, которая лает на мух и саранчу.
— Он правда очень жестокий и подлый.
— Так. Олеся. Начни с самого начала, с себя. Кто ты, откуда?
— Я из Новосибирска. Когда мне было четырнадцать, а моему брату Серёжику пять, наши родители разбились в аварии. Нас в детский дом забрали. Родственники... ни тётя Галя, ни дядя Андрей нас не взяли. Тётя Галя сейчас живёт со своей семьёй в нашем доме, а дядя Андрей хозяйствует предприятием отца. Они мамины брат и сестра. Ещё есть тётя Саша. Она хорошая, это мамина младшая сестра, но она нас не смогла забрать, потому что она инвалид и не замужем, поэтому ей отказали. Но она приходила к нам, навещала.
Я слушал её, и в голове всплывали картины из «Оливера Твиста», только в сибирских декорациях.
— Потом нас с Серёжиком и ещё несколько детей перевели в Тюменский детский дом. Там было несладко. Ребята ходили работать на цыган. Кто чем занимался. А вечером мы все отчитывались Каиру. Это старший в детдоме, всех в страхе держал. Я ходила сначала по рынкам, вокзалам с женщинами. Моя задача была делать отвлекающий фон, а взрослые уже дурили людей. Потом меня научили приёмчикам: как завладеть вниманием, как удерживать его, гадание и прочее. Как-то мы одного толстосума обрабатывали, нужно было у него из сейфа умыкнуть документы. Но что-то пошло не так, один из охраны застукал меня и Фату прямо в кабинете. Вышли на нашего старшего цыгана, потом на Барона... В общем, меня и Фату отдали «отрабатывать» этому толстосуму в наказание. Мы у него в загородном доме были как прислуга. Сад, уборка, стирка, мыли машины. Потом он меня взял и подарил Олегу Егоровичу в Подмосковье, а тот уже отдал меня Александру Николаевичу. Так я к нему и попала.
«Подарил... — подумал я. — Мы что, в эпоху крепостничества вернулись? Не хватает только борзых щенков для обмена».
— Но я сначала была у него на посылках, иногда подменяла продавцов в бутиках. Потом он как-то узнал, как я оказалась в долговом рабстве, и придумал эти схемы. Когда мы ещё были в Тюмени, я хотела свинтить из детдома обратно в Новосибирск. И когда Серёжик перелезал через забор, он упал с него и напоролся на кусок трубы, торчащей из земли. Повредил позвоночник. Сначала вроде всё зажило, но через пару лет дало о себе знать, развилась посттравматическая миелопатия. Вот я и пошла на это, потому что чувствовала свою вину перед Серёжиком. Александр Николаевич стал опекуном над Серёжиком и отправил его в Мюнхен лечиться, а я отрабатываю.
Я сидел, барабаня пальцами по столу. История была стара как мир и гнусна как немытая тарелка.
— Значит, наш Александр Николаевич — благодетель с душком шантажиста, — произнёс я, глядя на чай. — И сколько же ты ему уже „нагадала“?
Олеся опустила голову.
— Много. Но долг не уменьшается. Он говорит, что клиника в Мюнхене стоит баснословных денег, и если я перестану приносить прибыль, Серёжика просто выставят на улицу в инвалидном кресле.
Я отпил чаю. Вкус мяты и чабреца немного смягчил горечь её рассказа.
— Да твой Николаевич — обычный мелкий бес, который возомнил себя Люцифером...
Я смотрел на Олесю, и в моей голове, словно в старом проекторе, защёлкали кадры. Вот она — маленькая девочка в красном галстуке, который, впрочем, ей никогда не повязывали, стоит на вокзальной площади и учится читать по лицам, как по раскрытым книгам.
— Значит, цыганская школа? — я усмехнулся, помешивая чай. — Весьма почтенное заведение. Там ведь не только гадать учат, там преподают высшую психологию без единого учебника.
— Да, — Олеся кивнула, и её взгляд на мгновение стал острым, как бритва. — Меня учили «короткому внушению». Это когда ты ловишь взгляд человека, входишь в его ритм дыхания и шепчешь пару слов так, что они прорастают в его мозгу, как сорняки. Когда Александр Николаевич поставил меня в свои бутики подменять продавцов, я просто развлекалась. Заходит дама, вся в соболях и спеси, а я ей — раз! — и она уже покупает сумку из прошлогодней коллекции по цене крыла от самолёта, да ещё и благодарит, будто я ей жизнь спасла.
— Ха, я представляю этот триумф воли над кошельком! — я не удержался от едкого комментария. — Прямо-таки «Моральный кодекс строителя коммунизма» в действии: от каждого по способностям, каждому — по счёту в банке.
— Вот тогда он меня и заметил, — продолжала она. — Сначала сделал из меня «лицо бренда». Все эти ролики в Тик-Токе, Ютубе... Имиджмейкеры, стилисты, свет... Я там такая вся загадочная, современная ведьма с айфоном вместо хрустального шара. Но это всё — ширма. Декорация для усыпления бдительности. Пока я кручусь перед камерой, Николаевич через своих людей подталкивает нужных ему партнёров «случайно» заглянуть ко мне на консультацию. Они приходят, видят медийное лицо, расслабляются... А я в это время аккуратно вкладываю им в головы нужные мысли. О том, что сделка выгодна, что партнёр надёжен, что пора продавать активы, или там срочно нужно избавиться иначе, онкология или ещё чего, в общем сценарий на каждого мне приносит он сам. Я учу, потом обязательные проработки ситуаций, как репетиции перед спектаклем. Так рушились фирмы, так люди оставались ни с чем, а Александр Николаевич скупал их имущество за копейки.
Я слушал её и чувствовал, как во мне просыпается старый добрый сарказм.
— Какая прелестная преемственность поколений! Раньше мы собирали макулатуру и металлолом, а теперь — чужие жизни и контрольные пакеты акций. Пламенное сердце октябрёнка, бьющееся в ритме пятилетки за три года! И всё это под соусом духовного возрождения. Гениально и гнусно одновременно.
— Но с этой женщиной всё пошло не так, голос Олеси стал тише. — Александр Николаевич называл её «лохушкой». Сказал, что подогнал мне жирный кусок, который нужно просто правильно проглотить. Ему нужно было, чтобы она подписала контракт на поставку оборудования на свои предприятия. У неё их много, они разные — всё досталось от покойного мужа.
— И что же, наша «лохушка» оказалась не по зубам? —Валентина, её зовут Валентина. Я приподнял бровь . — Неужели в ней не нашлось ни одной трещинки, куда можно было бы залить яд внушения?
— Она... она другая, — Олеся посмотрела мне прямо в глаза. — Она очень много помогает детским домам. Строит больницы, закупает оборудование.
— Да-а-а, знаем мы эти бескорыстные помощи! — я ехидно хмыкнул, чувствуя, как во мне закипает привычное недоверие. — Наверняка очередная попытка отмыть совесть или получить налоговые льготы. Чистые помыслы пионера, которые на поверку оказываются обычным пиаром. Тимур и его команда в поисках электората!
— Нет, нет! — Олеся почти выкрикнула это, и я почувствовал, как морок на мгновение дрогнул. — Она и вправду от чистого сердца. У неё муж утонул вместе с единственным сыном на отдыхе в Монако. Вы, наверное, слышали эту историю — их катер столкнулся с яхтой, которой управлял пьяный сынок какого-то олигарха из незалежной. Она так и говорит, что ей на кусок хлеба давно отложено, а вот истинный путь — дать первый толчок в жизнь другим детям. В этом она видит свой путь к сыну и мужу. Она как будто светится изнутри.
Я замолчал. История из Монако... Да, я помнил заголовки газет. Трагедия, от которой веяло ледяным холодом даже через бумагу.
— И вот тут что то во мне дало сбой, — горько усмехнулась Олеся. — Я посмотрела на неё и увидела не «объект», а человека. Настоящего, живого, израненного. В ней было столько этой... И я воспротивилась. Когда она пришла ко мне, я вместо того, чтобы внушить ей подписать контракт, внушила, что ей нужно срочно сменить обстановку, чтобы она немедленно уехала. На полгода, на год — куда угодно, лишь бы подальше от этих дел. Я надеялась, что за это время что-то изменится, что Александр Николаевич найдёт другую жертву или... не знаю, на что я надеялась...
— Слеза комсомолки, пролитая над томиком гуманизма, — пробормотал я, чувствуя, как внутри меня что-то ворочается. — Вы, милочка, совершили самый страшный грех в мире капитала — проявили сострадание. Это же нарушение всех инструкций! Где ваш значок «Готов к труду и обороне»? Где ваша верность делу партии... то есть, шефа? Размышлял я, смотря на Олесю.
Я сидел и смотрел на неё, на эту «ведьму», которая вдруг решила поиграть в святую. В голове крутилась мысль: «А ведь она сейчас подставила не только себя, но и брата в Мюнхене».
— Александр Николаевич узнал? — спросил я, уже зная ответ.
— Он всё знает, — выдохнула она. — Он сказал, что если я не «исправлю ошибку» в течение недели, Серёжик перестанет получать лекарства. А без них он... он просто угаснет за месяц.
Я откинулся на спинку скамьи. Ситуация была патовая. С одной стороны — чистая душа вдовы, с другой — жизнь больного мальчика. И посередине — я, Белозер Михайлович, который вообще-то просто хотел остановить дуристику и, возможно, немного поиздеваться над миром.
— Ну что ж, Олеся, — сказал я, и мой голос стал холодным, как утренний туман над Невой. — Похоже, нам придётся переписать этот сценарий. Ваш Николаевич привык играть в шахматы, где все фигуры — деревянные. Но он забыл, что иногда на доске появляется фигура, которая не ходит по правилам.
Я посмотрел на часы. Время близилось к полуночи.
— Рассказывай дальше..
Олеся открыла рот, чтобы что-то сказать, но в этот момент...
Продолжение следует...
ВашБелозер!😉