— Кир, она опять сковородку с яичницей на плите оставила. Прямо с жиром, даже не сполоснула.
Кирилл не поднял глаз от телефона. Сидел на табуретке, ссутулившись, листал что-то.
— Ну забыла. Бывает.
— Забыла. Третий год забывает.
Он наконец посмотрел — быстро, вскользь, как смотрят, когда не хотят разговаривать.
— Лен, ну не начинай. Она сестра. Ей сейчас тяжело.
Лена сняла с плиты сковородку, включила воду. Губка была чёрная, стёртая. Она сжала её — и горячая жирная вода потекла по пальцам.
Тяжело. Тяжело ей уже три года. Три года, два месяца и одиннадцать дней — если считать с того вечера, когда Жанна стояла на пороге с чемоданом и мокрыми глазами.
— Тимоша, иди ужинать! — крикнула Лена в коридор.
Тишина. Потом шлёпанье босых ног по линолеуму.
— Мам, а тётя Жанна сказала, что суп невкусный и она закажет пиццу.
Лена поставила сковородку на сушилку. Медленно. Аккуратно.
— Хорошо. Садись, ешь суп.
Тимошке было шесть. Он залез на стул, подтянул к себе тарелку, взял ложку.
— А мне пиццу тоже можно?
— Нет. Ешь суп.
Кирилл вздохнул, убрал телефон в карман.
— Я поговорю с ней. Ладно?
Это «я поговорю с ней» Лена слышала примерно раз в два месяца. Иногда раз в месяц. Ничего не менялось.
Жанна — младшая сестра Кирилла. Тридцать один год. Без мужа, без детей, без работы. Вернее, работа у неё была — то одна, то другая, то третья. Три месяца в салоне красоты — ушла, потому что «хамка-администратор». Два месяца на ресепшене в фитнес-клубе — ушла, потому что «платят копейки за такой график». Месяц в кофейне — ушла, потому что «аллергия на молочный пар».
Аллергия на молочный пар. Лена тогда чуть губу не прокусила, чтобы не засмеяться.
Три года назад Жанна рассталась с парнем, у которого жила. Квартиры своей не было. Денег — тоже. Мать Кирилла и Жанны, Тамара Сергеевна, позвонила в девять вечера и сказала голосом, от которого нельзя отказать:
— Кирюша, сестра на улице. У вас комната свободная. Временно, на пару месяцев, пока встанет на ноги.
Комната была не свободная. Комната была детская. Тимошке тогда исполнилось три, и Лена только закончила ремонт — сама, по вечерам, пока Кирилл на смене. Покрасила стены в голубой, повесила полку с машинками, приклеила наклейки с динозаврами.
Тимошку переселили к ним в спальню. Раскладушку поставили между кроватью и стеной. «Временно. На пару месяцев.»
Три года.
Лена домыла посуду, вытерла руки. Руки пахли жиром и лимонным средством.
В коридоре хлопнула дверь — Жанна вышла из комнаты. Из бывшей детской. На ней были мягкие штаны и футболка с надписью «Don't talk to me». Волосы собраны в пучок. Красивая, если честно. Высокая, тонкая, с большими серыми глазами. Кирилл в семье был обычный, а Жанне досталось всё.
— Привет, — сказала Жанна, открыла холодильник и достала йогурт. Лена купила его утром. Для Тимошки.
— Это Тимошкин, — сказала Лена.
Жанна посмотрела на баночку. На Лену. Снова на баночку.
— Там ещё три штуки.
— Там два. И они тоже Тимошкины. Я покупаю шесть на неделю.
Жанна пожала плечами, поставила йогурт обратно. Достала сыр. Отрезала кусок — толстый, неровный — и ушла обратно в комнату. Нож остался на столе. С крошками.
Лена посмотрела на нож. На крошки.
Кирилл уже ушёл в ванную.
Тимошка доедал суп. Тихий мальчик, спокойный. Но Лена видела, как он смотрит на дверь бывшей своей комнаты. Иногда подходил, трогал ручку. Не заходил.
— Мам, а когда тётя Жанна к себе домой уедет?
— Скоро.
— Ты так давно говоришь.
Лена погладила его по голове. Волосы тёплые, мягкие, пахли детским шампунем — зелёным, с лягушкой на этикетке.
— Доедай и чисти зубы.
Ночью Лена лежала на своей половине кровати и слушала, как Тимошка сопит на раскладушке. Кирилл повернулся к стене. Не спал — она знала по дыханию.
— Кир.
— М.
— Нам надо поговорить. Серьёзно.
— Завтра. Я устал.
— Мы три года говорим «завтра».
Он не ответил. Натянул одеяло.
Лена закрыла глаза. В соседней комнате — в детской, в Тимошкиной комнате — что-то звякнуло. Потом — смех. Тихий, в телефонную трубку. Жанна болтала с кем-то. Полпервого ночи.
Лена работала бухгалтером в строительной фирме. Пять через два, с девяти до шести. Зарплата — сорок восемь тысяч. Кирилл работал на складе логистической компании — посменно, пятьдесят пять. Квартира двушка, хрущёвка, окна во двор. Ипотека выплачена три года назад — последний платёж Лена внесла, когда была беременна Тимошкой.
Квартира была её. Куплена до брака, оформлена на неё. Это было важно. Но об этом — потом.
Утром Лена зашла в ванную после Жанны. На раковине — разводы от тональника. На зеркале — брызги. Полотенце Жанна использовала Тимошкино — с машинками. Своё висело сухое.
Лена взяла тряпку. Протёрла раковину. Протёрла зеркало. Сполоснула полотенце с машинками, повесила сушиться.
На работе она села за стол, включила компьютер и минуту просто смотрела в экран.
— Лен, ты чего?
Наташа. Коллега. Сидела через стол, в очках, с кружкой «Лучший бухгалтер». Кружку подарили на Восьмое марта — ей было неловко, но она пила из неё каждый день.
— Ничего. Устала.
— Опять золовка?
Лена рассказала. Не всё — только последнее. Про сковородку, йогурт, нож с крошками, полотенце с машинками.
Наташа сняла очки, протёрла их.
— Лен, а она вообще за что-то платит?
— Нет.
— Совсем?
— Совсем. Кирилл сказал — она же семья, какие деньги.
— А коммуналка?
— Выросла. На треть. Я плачу.
— Продукты?
— Я покупаю. Она иногда берёт себе что-то — ролы, кофе, всякое. Для себя. В общий холодильник — ни разу.
Наташа надела очки обратно.
— Три года.
— Три года.
— И ты молчишь три года?
Лена не молчала. Она говорила — и Кириллу, и Жанне. Вежливо, потом менее вежливо, потом с раздражением. Кирилл каждый раз обещал поговорить. Жанна каждый раз обижалась. Тамара Сергеевна звонила и говорила: «Ленусик, ну потерпи, девочка ещё не окрепла». Девочке тридцать один год.
— Знаешь что, — сказала Наташа, — ты слишком добрая. Это не доброта, это привычка. Ты привыкла, что тебя используют, и уже не замечаешь.
Лена заваривала чай. Пакетик подрагивал в кружке — или это рука.
— Я замечаю. Просто не знаю, как. Если я поставлю ультиматум — Кирилл скажет, что я бессердечная. Тамара Сергеевна скажет, что я змея. Жанна будет плакать.
— А Тимошка? Тимошка уже два года спит на раскладушке. Ему в школу через год, ему нужен стол, место для уроков. Где он будет делать уроки — на кухне, пока золовка смотрит тиктоки?
Лена не ответила. Потому что ответ она знала. И Наташа знала.
— Лен, ты не чужая тётка. Ты мать. И это твоя квартира. Запомни это.
После работы Лена забрала Тимошку из садика. Он шёл рядом, держал её за руку. Варежка была мокрая — лепил снежки.
— Мам, а Дениска сказал, что у него своя комната. С письменным столом. И ночником в виде ракеты.
— Угу.
— А у меня будет?
Лена сжала его ладошку. Крепче, чем нужно. Тимошка не заметил.
— Будет.
Дома пахло жареной картошкой. Жанна стояла у плиты — в наушниках, покачивала головой в такт чему-то. На столе — очистки от картошки. На полу — капли масла.
— О, привет, — сказала Жанна, вытаскивая один наушник. — Я тут пожарила немного. Хотите?
Лена посмотрела на плиту. Своя — отдельная — порция. Одна тарелка. На неё, Кирилла и Тимошку — ничего.
— Спасибо, мы сами.
Жанна пожала плечами, забрала тарелку и ушла в комнату.
Лена убрала очистки. Протёрла масло. Почистила плиту.
Тимошка стоял в дверях кухни и смотрел.
— Мам, а почему тётя Жанна никогда не убирает?
— Иди мой руки.
Вечером, когда Тимошка уснул на раскладушке, а Жанна ушла куда-то — «встреча с подругой», вернётся за полночь, — Лена села рядом с Кириллом на диван. Потёртый, коричневый. Они купили его на распродаже, ещё до свадьбы.
— Кир, мне нужно, чтобы ты меня услышал.
Он отложил пульт. Это уже что-то.
— Слушаю.
— Жанна должна съехать.
Пауза. Он потёр лоб.
— Лен, мы же обсуждали. У неё нет денег. Куда она пойдёт?
— Ей тридцать один год. Она здоровая взрослая женщина. За три года она не накопила ни рубля, потому что ей не надо — всё есть бесплатно.
— Она ищет работу.
— Она каждый раз бросает работу через месяц. Потому что знает: есть куда вернуться. Есть тёплая комната, полный холодильник и Лена, которая уберёт.
Кирилл молчал. На кухне капал кран — Лена просила починить три недели назад.
— Тимошка спит на раскладушке, — сказала Лена тихо. — Третий год. Ему в школу. Ему нужна комната. Его комната.
— Ну мы можем стол на кухню…
— Нет. Не можем. Кухня шесть метров.
— Лен, если я скажу ей — мама с ума сойдёт.
Вот оно. Вот настоящая причина. Не Жанна. Тамара Сергеевна.
— Кир, мама Жанны — не моя проблема. Моя проблема — мой сын, который не может нормально жить в собственной квартире.
— Ну технически это наша квартира…
Что-то щёлкнуло. Не замок. Внутри.
— Нет, Кирилл. Не наша. Моя. Оформлена на меня, куплена до брака. Но я никогда об этом не говорила, потому что мы — семья. Правда? Мы ведь семья?
Он посмотрел на неё. Так, будто увидел что-то новое.
— Ну конечно семья. Лен, ну ты чего…
— Тогда давай как семья — ты, я и Тимошка. А Жанна — взрослый человек. Месяц. Я даю месяц. Пусть найдёт комнату, работу, что угодно. Я больше не могу так.
Кирилл долго молчал. Потом кивнул. Неуверенно, слабо.
— Ладно. Я поговорю с ней.
— Нет. Мы поговорим вместе. Завтра.
Он не спорил.
На следующий день Лена вернулась с работы на час раньше — отпросилась. Тимошку оставила у Наташи — та жила рядом и предложила сама.
— Давай, — сказала Наташа в дверях, принимая Тимошку. — Не мнись. Ты имеешь право.
Дома Кирилл уже был — поменялся сменой. Жанна сидела в комнате. Дверь закрыта, как всегда.
— Зови, — сказала Лена.
Кирилл постучал.
— Жань, выйди, поговорить надо.
Жанна вышла с телефоном в руке. На экране — переписка, куча смайликов.
— Чего? Я занята.
— Сядь, — сказала Лена.
Что-то в голосе, видимо, зацепило. Жанна села на стул. Посмотрела на брата, на Лену. Обратно на брата.
— Чего случилось-то?
— Жанна, — начал Кирилл, — понимаешь, тут такое дело…
Он замолчал.
Лена ждала. Пять секунд. Десять.
— Жанна, — сказала Лена, — ты живёшь у нас три года. Мы тебя не выгоняли, не торопили. Но ситуация такая: Тимошке нужна комната. Ему скоро в школу. Он не может спать на раскладушке в нашей спальне.
Жанна моргнула.
— И?
— И мы просим тебя найти жильё. У тебя есть месяц.
Тишина. Где-то за стеной соседи смотрели телевизор — бубнёж, смех, музыкальная заставка.
— Вы шутите?
— Нет.
Жанна посмотрела на Кирилла. Тот сидел, сцепив руки, смотрел в пол.
— Кирюш. Это серьёзно?
Он кивнул. Не поднимая глаз.
Жанна встала. Стул скрипнул по линолеуму.
— Ну охренеть. Я — родная сестра. Родная. А эта, — кивок в сторону Лены, — командует, куда мне идти.
— Жанна, — Кирилл наконец поднял голову, — Лена права. Тимошке правда нужна комната.
— А мне? Мне куда? На улицу?
— Тебе тридцать один, — сказала Лена ровно. — Ты можешь снять комнату. Можешь пожить у мамы — у Тамары Сергеевны двушка, она одна.
— У мамы? В Люберцы?! Там от метро сорок минут на автобусе!
— А здесь ты от чего близко? Ты не работаешь.
Жанна покраснела. Не от стыда — от злости.
— Я ищу нормальную работу. Не все готовы за копейки пахать, как некоторые.
Кирилл дёрнулся:
— Жань, ну хватит.
— Нет, не хватит! Три года я жила тихо, никого не трогала, а теперь меня выкидывают, как собаку?!
Тихо. Никого не трогала.
У Лены внутри что-то натянулось и зазвенело. Тонко, на одной ноте.
— Тихо, — повторила Лена. — Ты за три года ни разу не вымыла за собой посуду. Ни разу не убралась в квартире. Ни разу не купила продуктов. Ни разу не дала денег на коммуналку. Ты используешь наше полотенце, нашу еду, наш шампунь, наш стиральный порошок. Ты занимаешь комнату шестилетнего ребёнка и считаешь, что живёшь тихо.
— Я не просила подсчитывать! Кирюша, ты слышишь, что она говорит?!
Кирилл потёр виски.
— Жань, Лена говорит нормальные вещи. Правда, нам надо…
— Ты выбираешь её, а не сестру?
— Я выбираю семью. Жену и сына.
Жанна схватила телефон со стола.
— Я звоню маме.
— Звони, — сказала Лена.
Жанна набрала. Громкая связь — то ли случайно, то ли нарочно.
— Мам? Мам, они меня выгоняют!
Голос Тамары Сергеевны — чёткий, металлический, даже через динамик телефона:
— Что? Кто выгоняет? Кирилл?
— Лена! А Кирилл молчит и кивает, как баран!
— Дай-ка мне Кирилла.
Кирилл взял телефон. Рука чуть дрожала.
— Мам.
— Кирюш, что происходит? Ты сестру выгоняешь?
— Мам, не выгоняем. Просим найти жильё. Тимошке нужна комната. Ему семь скоро, школа…
— Тимошка прекрасно может спать с вами. Мы тебя с Жанной в одной комнате вырастили, и ничего.
— Мам, это другое.
— Что другое? Это Ленка тебя настроила? Я всегда знала, что она моего ребёнка со свету сживёт.
Лена стояла у стены. Спокойно. Руки по швам.
— Тамара Сергеевна, — сказала она достаточно громко, чтобы телефон поймал, — я никого не сживаю. Я прошу вашу дочь, взрослую женщину, жить самостоятельно. Это нормально.
— Нормально?! — голос Тамары Сергеевны стал выше. — Нормально — это когда семья помогает! Когда не считаются! Мы Кирюшу вырастили, выучили, а ты пришла и командуешь!
— Мам, квартира Ленина, — вдруг сказал Кирилл. Тихо, но внятно.
Пауза. Длинная.
— Что значит Ленина?
— Квартира оформлена на Лену. Она купила её до брака.
Снова пауза. Лена слышала, как Тамара Сергеевна дышит. Тяжело, с присвистом.
— Ну знаешь… Ну знаешь, Ленусик. Я-то думала, ты порядочная. А ты, оказывается, всё просчитала. На своих не записала, отдельно держишь. Змея.
— Мам! — Кирилл повысил голос.
— Что «мам»? Она тебе это в лицо ткнёт при разводе! Ты голый останешься!
— Тамара Сергеевна, — сказала Лена, — я двенадцать лет с вашим сыном. Я ни разу ничем не ткнула. Но если единственный аргумент для вашей семьи — кому принадлежит квартира, тогда вот вам ответ: мне. И я решаю, кто в ней живёт.
В трубке — тишина. Потом:
— Жанна, собирай вещи. Приедешь ко мне. И Кирюша — запомни этот день. Запомни, как жена выгнала твою сестру.
Гудки.
Жанна стояла посреди коридора. Глаза красные, губы дрожат.
— Довольна?
— Нет, — сказала Лена. — Мне не доставляет это удовольствия.
— Три года я жила и никому не мешала. Три года! А ты всё копила, копила, чтобы вот так…
— Жанна. Ты мешала. Каждый день. Просто никто тебе не говорил, потому что не хотел скандала. Я больше не хочу молчать.
Жанна ушла в комнату. Дверь хлопнула так, что с холодильника слетел магнитик — пластиковый апельсин, привезённый из Анапы.
Кирилл сидел за столом. Руки на коленях.
— Она права, — сказал он непонятно.
— Кто?
— Мама. Ты ведь можешь… при разводе…
Лена села напротив. Посмотрела на него. Долго.
— Кирилл. Ты сейчас серьёзно? Я за двенадцать лет ни разу не сказала «моя квартира». Я сказала это сегодня, потому что твоя сестра три года живёт в комнате нашего сына. И первое, о чём ты подумал — о разводе и квартире?
Он моргнул. Открыл рот. Закрыл.
— Я не так сказал.
— Ты именно так сказал.
Лена встала, надела куртку.
— Я за Тимошкой.
На лестнице она остановилась. Прислонилась к стене — холодной, крашеной в зелёный. Пахло подъездом: сыростью, куревом, чем-то кошачьим. Пальцы дрожали. Не от холода.
У Наташи было тепло и пахло оладьями. Тимошка сидел на ковре, собирал конструктор с Наташиным котом рядом.
— Мам! Смотри, я робота сделал!
— Вижу, красивый.
Наташа отвела Лену на кухню. Налила чай. Лена обхватила кружку — горячую, с трещинкой на ручке.
— Рассказывай.
Лена рассказала. Всё. Наташа слушала молча.
— Свекровь змеёй назвала?
— Угу.
— А Кирилл?
— Сказал «мама права, ты можешь при разводе…»
Наташа присвистнула.
— Ну ничего себе. Ты ему дом, семью, ребёнка — а он о разделе имущества.
— Он испугался.
— Лен, он не испугался. Он показал, что думает на самом деле. Что квартира — это главное. Не ты, не Тимошка. Квартира.
Лена молчала. Чай обжигал губы.
— Лен, я не говорю тебе разводиться. Это твоё дело. Но запомни: твоя квартира — это твоя подушка безопасности. Не отдавай её. Никому. Ни за какие слёзы.
Лена кивнула.
Дома было тихо. Жанна закрылась в комнате. Кирилл сидел на кухне с бутылкой пива — единственной, он не пил обычно.
— Лен.
— М.
— Прости. Я дурак. Я не то сказал.
Лена усадила Тимошку чистить зубы, уложила на раскладушку, накрыла одеялом.
— Мам, а почему тётя Жанна плачет?
— Она расстроилась. Бывает.
— Из-за нас?
— Нет, малыш. Не из-за нас.
Тимошка закрыл глаза. Через минуту уже спал. Лена поправила одеяло и вышла на кухню.
— Кир. Я не хочу ругаться. Я хочу, чтобы ты меня услышал. Не маму. Не Жанну. Меня.
— Я слышу.
— Месяц — это много. Более чем достаточно. Жанна найдёт комнату, их полно на Авито. Если хочешь — помоги ей первый месяц оплатить, я не против. Но жить здесь она больше не будет.
Он молчал. Крутил бутылку.
— А если мама перестанет с нами общаться?
— Это её выбор. Не наш.
— Лен, ты не понимаешь. Для неё Жанна — это…
— Я понимаю. Жанна — младшенькая, слабенькая, ей всё можно. Но ей тридцать один, Кир. Тридцать один. Она не станет самостоятельной, пока кто-то стелет ей соломку. Ты ей не помогаешь. Ты её калечишь.
Он поднял глаза. Красные, уставшие.
— Ладно. Месяц.
Через неделю Жанна не сделала ничего. Продолжала сидеть в комнате, заказывать еду, листать телефон. Тамара Сергеевна звонила каждый день — Кириллу. Лене не звонила. С Леной она перестала разговаривать.
Через две недели Лена зашла к Жанне.
— У тебя две недели осталось.
— Я ищу.
— Что нашла?
— Пока ничего подходящего. Всё далеко. Или дорого. Или без ремонта.
— Жанна, ты ищешь идеальный вариант. Идеального не будет. Бери что есть.
— Легко тебе говорить. У тебя квартира есть.
— Я на неё шесть лет работала. Без чьей-либо помощи.
Жанна отвернулась к окну.
— Ты меня ненавидишь.
— Нет. Я хочу, чтобы мой сын жил нормально. И чтобы ты жила нормально. Отдельно.
— Кирюша не позволит меня выгнать.
— Кирилл согласен.
Жанна посмотрела на Лену. В глазах — не злость. Растерянность. Как у ребёнка, которому сказали, что каникулы закончились.
— Я правда не знаю, куда мне идти, — сказала она тише. — Я правда не знаю.
Лена села на край кровати. На бывшую Тимошкину кровать — на ней ещё было его покрывало, с ракетами.
— Я помогу тебе найти комнату. Завтра сядем вместе и посмотрим. Но ты должна найти работу. Любую. Хотя бы на первое время.
Жанна молчала. Потом кивнула.
— Ладно.
На следующий день они вместе просматривали объявления. Лена нашла три варианта — комнаты в двушках, с адекватными соседями, от пятнадцати до восемнадцати тысяч. Жанна морщилась, но молчала.
— Вот эта, — Лена ткнула в экран, — метро десять минут, комната чистая, хозяйка нормальная. Семнадцать тысяч.
— У меня нет семнадцати тысяч.
— Первый месяц мы с Кириллом заплатим. Но ты должна работать.
Жанна посмотрела на экран долго. Потом на Лену.
— Ты правда не ненавидишь?
— Нет.
— Мама говорит, что ты специально. Что ты с самого начала хотела нас отрезать от Кирюши.
— Жанна, я двенадцать лет вашу семью кормлю праздничными ужинами. Каждый Новый год, каждый день рождения. Торты пеку Тамаре Сергеевне — по её рецепту, потому что она другие не ест. Я не отрезаю. Я прошу нормально жить.
Жанна опустила глаза.
— Ладно. Звони хозяйке.
Через три дня Жанна переехала. Кирилл помогал таскать вещи — два чемодана и пакеты. Тамара Сергеевна не приехала, но прислала Кириллу сообщение: «Запомни: это Ленка виновата. Когда Жанночке будет плохо — это на её совести.»
Кирилл показал Лене. Молча.
Лена прочитала. Молча.
Удалил. Молча.
Вечером Лена стояла в дверях бывшей Жанниной комнаты. Бывшей Тимошкиной комнаты. Снова Тимошкиной.
Покрывало с ракетами — мятое, но чистое. Наклейки с динозаврами — частично ободранные, но на месте. Полка с машинками — пыльная, но целая. На подоконнике — кружка с засохшим кофе. Жанна забыла. Или оставила.
Лена забрала кружку, протёрла подоконник. Открыла окно — холодный мартовский воздух, запах мокрого асфальта, где-то внизу мальчишки гоняли мяч.
— Мам!
Тимошка стоял в дверях. Глаза круглые.
— Это… опять моя комната?
— Опять твоя.
Он вбежал, прыгнул на кровать, схватил подушку, прижал к себе.
— Мам! Мам, правда?!
— Правда.
— И стол будет?
— Будет.
— И ночник? Как у Дениски? В виде ракеты?
— Посмотрим.
Он засмеялся. Так, как давно не смеялся — звонко, взахлёб, перекатываясь по кровати.
Лена стояла в дверях и улыбалась. Но руки всё ещё чуть-чуть дрожали. И где-то под рёбрами было не радостно, а тихо и пусто. Как после долгой болезни, когда температура наконец спала, но ты ещё слабый.
Кирилл подошёл сзади. Встал рядом.
— Лен.
— М.
— Прости, что три года.
Она не ответила. Не потому что не простила — а потому что ещё рано. Ещё болит.
Позже, когда Тимошка уснул — в своей комнате, на своей кровати, под своим покрывалом с ракетами, — Лена сидела на кухне. Одна. Чай в кружке, за окном — фонарь и чёрные ветки. Тихо. Кран больше не капал — Кирилл починил сегодня. Без просьбы.
Телефон пиликнул. Сообщение от Жанны.
«Лен, комната нормальная. Хозяйка дала плед. Завтра иду на собеседование — в кофейню на Профсоюзной. Спасибо.»
Лена перечитала. Перечитала ещё раз.
Набрала: «Удачи. Если что — звони.»
Отправила.
Отложила телефон.
На холодильнике — пустое место от магнитика-апельсина. Лена подняла его с пола — он закатился под стол, оказывается. Протёрла и прилепила обратно.
В комнате Тимошки горел ночник — старый, круглый, без всяких ракет. Но Тимошка сказал: «Мам, мне этот нравится, он как луна.»
Лена выключила свет на кухне. Прошла по коридору. Заглянула к Тимошке — спит, одеяло сбил, рот приоткрыт. Поправила. Постояла.
Впереди — собрание перед школой, покупка стола, новые наклейки вместо ободранных. Звонки от Тамары Сергеевны, которая рано или поздно позвонит. Разговоры с Кириллом, которых ещё много впереди. Всё это будет.
Но сейчас — тишина. Квартира на двоих с половиной. Тёплый чай. Ночник-луна. И ощущение, что стены наконец-то перестали давить.
Маленькая жизнь.
Но — своя.