«Даже свиньям не годится»
— Твоя стряпня даже свиньям не годится!
Я услышала это, когда ещё стояла в коридоре и расстёгивала сапоги.
После восьми часов на ногах — я провела приём в поликлинике с девяти до пяти, два из которых на ногах в процедурном, — я слышу это с порога.
Валентина Степановна стояла над кастрюлей с видом эксперта Мишленовского ресторана.
Чавкала зубочисткой.
— Что случилось? — спросила я.
— Что случилось?! — она развернулась ко мне. — Ты борщ так не варят, вот что случилось! Ни цвета, ни вкуса. Где свёкла? Где наваристость? Это водичка розовая, а не еда!
— Мама... — Дима поднял голову от телефона и тут же опустил обратно.
— Не мешай! — отрезала она. — Я сыну правду скажу!
Я вымыла руки. Налила себе воды.
— Валентина Степановна, рецепт я знаю. Свёклу запекала отдельно.
— Запекала она! Мудрёно делаешь, а вкуса нет!
Я хотела пройти в комнату.
Не успела.
Свекровь взяла кастрюлю — большую, трёхлитровую, я варила на два дня — понесла в сторону туалета.
— Вот куда твоему борщу дорога.
— Валентина Степановна...
Звук был такой, что у меня на секунду потемнело в глазах.
Булькающий, долгий.
Она вышла из туалета с победным видом. Поставила пустую кастрюлю на пол в коридоре.
— Вот теперь порядок.
Дима всё это время смотрел в телефон.
— Дим, — сказала я тихо. — Ты видел?
— Мам, ну зачем ты так... — пробормотал он.
— Затем, что невестка должна учиться, а не кислятину разводить!
Я постояла в коридоре секунд десять.
Потом прошла в прихожую.
Взяла большую клетчатую сумку Валентины Степановны — ту, с которой она приехала четыре дня назад «на недельку».
Поставила у двери.
— Это что? — она вышла из кухни.
— Ваша сумка.
— Вижу, что моя. Зачем вытащила?
— Собирайте вещи, Валентина Степановна.
Тишина.
— Что?!
— Я прошу вас уйти.
Она засмеялась. По-настоящему засмеялась — громко, в голос.
— Дима! Ди-ма! Ты слышишь, что твоя жена вытворяет?!
Дима наконец оторвался от телефона.
— Оль, ты чего...
— Она борщ вылила в унитаз, — сказала я ровно. — Трёхлитровую кастрюлю. После восьми часов моей работы. В нашей квартире.
— Мама, ну зачем было так...
— Я воспитываю твою жену! — Валентина Степановна уже не смеялась. — Или ты хочешь всю жизнь помои есть?!
— Это была нормальная еда, — сказал Дима осторожно.
— Ты просто не понимаешь!
— Дима, — я повернулась к нему. — Твоя мама живёт у нас четыре дня. За эти четыре дня она переставила все мои вещи на кухне, выбросила мои травяные чаи — «несерьёзные коробочки» — и сегодня уничтожила ужин на двое суток.
— Коробочки твои по триста рублей — мусор и есть!
— Эти коробочки по триста рублей я покупаю сама. На свои деньги. В своём доме.
Валентина Степановна пошла в наступление.
— В своём доме! — она всплеснула руками. — Дима, ты слышишь? В своём! А кто тебе первый взнос дал на ипотеку, забыла?! Двести тысяч рублей я вам дала!
— Помним, — сказала я.
— И что, я теперь в чужом доме?!
Вот тут я включилась.
— Валентина Степановна, — сказала я. — Садитесь.
— Ещё командовать будет...
— Пожалуйста.
Что-то в моём голосе её остановило.
Села.
Я взяла телефон. Открыла калькулятор.
— Двести тысяч рублей. Три года назад. Мы с Димой с тех пор сделали в этой квартире ремонт — триста восемьдесят тысяч. Мебель — двести двадцать. Технику — сто сорок. Я лично вложила половину этих сумм из своей зарплаты медсестры.
— При чём тут это...
— Ваши двести тысяч — это вклад, который мы помним и ценим. Но он не даёт права выливать мою еду в унитаз. Ни в чьём доме не даёт.
Валентина Степановна открыла рот.
Закрыла.
— Дима, — сказала она другим голосом, жалобным, — ты позволишь ей меня выгонять?
Дима встал.
Я думала, сейчас начнётся.
— Мам, — сказал он. — Оля права. Нельзя было так.
Пауза.
— Что?!
— Ты суп вылила. В чужом доме. Это... нехорошо.
Валентина Степановна собирала вещи молча.
Это было громкое молчание. С хлопаньем ящиков и демонстративным сопением.
Перед выходом она остановилась.
— Я думала, ты нормальная.
— Я очень нормальная, — сказала я. — Именно поэтому — всё именно так.
Дверь закрылась.
Дима стоял в коридоре. Смотрел в пол.
— Оль, прости. Надо было раньше сказать.
— Да.
— Я куплю продукты. Сам сварю борщ.
Я посмотрела на него.
— Свёклу запекай отдельно, — сказала я. — Тогда цвет будет.
Он впервые за вечер улыбнулся.
Кастрюлю я всё-таки отмыла. Долго, с содой.
Запах борща в квартире держался ещё сутки.
Валентина Степановна позвонила через три дня — «просто узнать как вы».
Я ответила вежливо.
Принять обратно предложения не поступило.
Да я и не ждала.
А вы как думаете: свекровь «воспитывает» или самоутверждается? И правильно ли сделала героиня, что выставила её немедленно, или стоило промолчать ради мира в семье?