Дом нашёлся случайно. Не новый, конечно, но крепкий, после хороших хозяев. Белёный, с зелёными ставнями, с яблоневым садом, за которым кто-то явно любовно ухаживал до последнего. Я как увидела это крыльцо, высокое, со ступеньками, на которых так и хотелось поставить горшки с петуньями, так и замерла. Мама всегда мечтала о таком. Чтобы выйти утром, постоять, послушать птиц, а не гул машин.
После смерти отца она словно свет потеряла. Всё сидела в своей комнате, смотрела в стену, телевизор не включала. Врач сказал: нужна смена обстановки, движение, земля. Чтобы руки были заняты. И я решилась. Ипотека, конечно, безумие, но я одна, с хорошей работой, как-нибудь вытяну. Для мамы не жалко.
Оформили всё быстро. Дом записали на меня, потому что с ипотекой так проще. Мама только рукой махнула: «Верунь, мне всё равно, я просто жить хочу». Переезд, суета, новая посуда, занавески — она ожила на глазах. Через месяц звонила мне каждый день, голос звонкий: «Я тут розы посадила, как папа любил. Соседка, баба Клава, замечательная, всё показывает». Я радовалась, как ребёнок.
И в тот день ехала к ней с пирожными, без звонка, хотела сюрприз сделать. Солнце светило, настроение было лёгкое, праздничное.
Подъезжаю, а у калитки — машина. Старая, битая, наша, городская, я такие каждый день вижу. Думаю, может, баба Клава родственников привезла? Выхожу, открываю калитку и вижу его. На крыльце, в моем любимом плетёном кресле, которое я специально для мамы искала по авиту, сидит мужик. Немолодой, небритый, в майке-алкоголичке, и курит. Прямо на пол, на мои новые доски, курит.
Я застыла. А он даже не встал. Посмотрел на меня лениво так, сощурился:
— О, приехала. А мы уж думали, когда ты явишься. Ну заходи, чего встала?
Я узнала его. Это Сергей, брат моего мужа Андрея. Мы виделись раза три за всё время, на больших праздниках. Он всегда мне казался неприятным, скользким, вечно у него какие-то проблемы с деньгами, то работу теряет, то квартиру.
— Сергей? — только и смогла выдавить я. — А ты что здесь делаешь?
— Как что? — он хмыкнул, сплюнул в сторону. — Живу. Место же есть, дом большой. А вы тут с мамкой своей вдвоём заскучаете. Мы вам компанию составим. Ленка! Встречай гостью!
Из дома вышла Лена, его жена. Полная, крашеная блондинка в халате, с сигаретой в зубах. Руки вытерла о халат, улыбнулась, но улыбка была наглая, хозяйская:
— Верочка, заходи, заходи. Я тут борщ сварила, правда, пришлось твоей маме объяснить, где у неё что лежит. У вас организация никакая, всё в разных шкафах. Мы порядок навели.
Я рванула в дом, оттолкнув её плечом. В прихожей — куча обуви, воняет потом и дешёвым табаком. На вешалке — мои мамины платки и чьи-то вонючие куртки вперемешку. На кухне за столом сидели двое чумазых детей, лет пяти и семи, и размазывали по тарелкам мои пирожные, которые я маме вчера привозила. А мама стояла у плиты, маленькая, сжавшаяся, и перемывала гору посуды. Она обернулась, и у неё были такие глаза, виноватые и несчастные, что у меня сердце оборвалось.
— Мам, — сказала я тихо. — Иди сюда.
Она вытерла руки о фартук, подошла. Я обняла её, чувствуя, как она дрожит. Дети орали, Лена кричала из комнаты: «Тише вы, дайте с тётей поздороваться!». А на пороге кухни уже стоял мой муж, Андрей. Он прятал глаза, смотрел в пол, переминался с ноги на ногу.
— Андрей, — мой голос, кажется, стал ледяным. — Ты объяснишь мне, что здесь происходит?
— Вер, ну ты чего? — он попытался взять меня за руку, я отдёрнула. — Ну, случилось у них. С квартиры съезжать надо, срочно. Хозяин продаёт. Мы ж не чужие люди. Место же есть. Пусть пару недель поживут, пока найдут что-то. Твоей маме веселее будет, оживёт, за детьми присмотрит.
— За детьми? — я смотрела на него и не узнавала. Пять лет замужем, и я впервые видела его таким. Чужим. — Ты привёл этих людей в дом, который я купила для своей матери, и даже не спросил меня?
— А что спрашивать? — в дверях кухни возник Сергей, он стоял, опершись плечом о косяк. — Ты наша невестка. Семья. У нас всё общее. Или для тебя твоя мать — семья, а мы так, быдло?
— Не смей так говорить, — прошипела я.
— А то что? — он усмехнулся. — Выгонишь? Давай-давай, попробуй. Мы люди простые, в полицию пойдём, скажем, что нас, с детьми малолетними, на улицу выкинули зимой. Хорошая ты будешь.
Андрей стоял молча, и его молчание было хуже любой лжи. Я посмотрела на маму. Она покачала головой чуть заметно: не надо, Верунь, не связывайся. Она всегда была такой — терпеливой, молчаливой. Всю жизнь работала, никого не напрягала, а теперь вот, в своём доме, стоит у чужой плиты, моет чужие тарелки.
Я тогда ничего не сказала. Просто развернулась и ушла. Уехала в город, в свою пустую квартиру. Просидела всю ночь на кухне, пила чай и думала. Андрей пришёл поздно, лёг на диван в гостиной, не подошёл. Утром я уехала на работу, не разбудив его.
Прошла неделя. Я звонила маме каждый день. Голос у неё становился всё тише, всё безжизненнее. Она говорила: «Всё хорошо, Верунь. Лена, конечно, командует, но я молчу. Сережа выпивает иногда, но не буянит. Дети шумные, но ничего». А вчера она проговорилась: «Она мои чашки в серванте переставила, говорит, так красивее. И кровать мою передвинула, теперь я головой к окну сплю, а я не могу, мне папа всегда говорил, что нельзя спать головой к окну, плохая примета. Но я молчу, Верунь, молчу».
Я сорвалась и поехала в выходные, решив, что просто поговорю с Андреем ещё раз, по-хорошему. Но когда я вошла, поняла: разговоры кончились.
В доме стоял ад. В гостиной, на моем новом диване, который я маме купила, спал Сергей, раскинувшись, храпел так, что стёкла дрожали. На журнальном столике — горы окурков, пустые бутылки. Лена сидела на кухне, болтала по телефону и грызла семечки, шелуха по всему полу. Мама возилась в саду, пыталась укрыть розы на зиму, а дети бегали по грядкам, ломая кусты.
Я зашла на кухню. Лена бросила трубку, посмотрела на меня нагло:
— А, Верка приехала. Деньги привезла? А то нам на жизнь не хватает, Андрюха сказал, ты у нас главный бухгалтер, с деньгами хорошо.
— Какие деньги? — я даже растерялась от такой наглости.
— Ну как какие? На еду. Мы ж не в гостях, мы ж свои. А твоя мать только огороды свои копает, а кто детей кормить будет?
В этот момент в кухню влетела Таисия Петровна, свекровь. Откуда она взялась, я не заметила. Видно, приехала на подмогу.
— Вероника, — начала она прямо с порога, голосом, не терпящим возражений, — ты что творишь? Я всё знаю. Людей выгнать хочешь? С детьми? Это ж надо такое придумать! Замуж вышла — терпи. Наша семья теперь твоя семья. А матери своей скажи, чтобы не строила из себя барыню. Тут все равны. Пусть детьми занимается, а то зажирела на всём готовом. Сидит в своём доме, как сыр в масле катается.
Мама стояла в дверях, бледная, и смотрела на меня с такой мольбой, что у меня сердце разрывалось. Она всегда боялась скандалов, боялась, что меня со свекровью поссорит, что виноватой останется.
— Мам, иди к себе, — сказала я твёрдо.
Она ушла в свою комнату, а я повернулась к Таисии Петровне.
— Этот дом купила я. На свои деньги. Для своей матери. Здесь никто не живёт на халяву. Через недели чтобы духу вашего здесь не было. Всех.
Таисия Петровна аж задохнулась от возмущения. Лена заголосила, выбежала в коридор, за ней дети, поднялся вой. Сергей проснулся, вышел, пьяный, злой. Андрей, который приехал со мной, но сидел в машине, зашел в дом и встал между нами.
— Вера, угомонись, — сказал он тихо, но жёстко. — Ты не права.
— Я не права? — я смотрела на него и понимала, что этот человек, с которым я прожила пять лет, — чужой. Абсолютно чужой. — Убирайтесь. Все.
Но никто не убрался. Через час они сидели на кухне, пили чай, который заварила мама, и обсуждали, как будут жить дальше. Сергей заявил, что они ищут квартиру, но пока ничего не нашли, а на зиму съёмное жильё дорогое. Андрей кивал. Таисия Петровна уехала, бросив на прощанье: «Стыдно, Вероника. Жадность тебя заела».
Я уехала в город и начала действовать.
Первым делом я перестала возить продукты. Маме я привозила всё тайком, оставляла у бабы Клавы, она передавала. А в доме кончилась еда. Лена орала, что в магазинах всё дорого, что я обязана их кормить. Я не отвечала на звонки. Потом я отключила интернет. Лена работала на дому, оператором колл-центра, и без интернета она осталась без денег. Скандал был дикий, Андрей звонил, кричал, что я сволочь. Я сказала, что не платила за интернет, потому что в договоре указан адрес, а я там не живу, пусть Лена сама оформляет на себя.
Дальше — больше. Я нашла через знакомых участкового, он проверил Сергея по базам. Оказалось, у Сергея куча долгов по алиментам от первого брака и по кредитам. Он скрывается, а адрес регистрации у него липовый. Я эти документы придержала, как козырь.
И тут в дело вмешалась баба Клава. Соседка оказалась золото, а не женщина. Увидела меня у калитки, подозвала:
— Вер, ты это, смотри там. Ленка твоя, пока Серёга в запое, мужиков в дом водит. Вчерась приходил какой-то на машине, всю ночь у неё просидел. Серёга с утра припёрся, она ему сказала, что слесаря вызывала, унитаз чинить. А я старая, но не слепая.
Я поблагодарила и поняла, что карта бьёт. Теперь у меня было всё.
Я приехала к нотариусу. Дом, конечно, был в ипотеке, но я нашла способ. Я погасила часть кредита досрочно материнским капиталом, который у меня оставался, и оформила договор дарения на маму. Банк разрешил, потому что я оставалась созаёмщиком, а мама становилась собственником. Теперь юридически хозяйкой была Нина Павловна, моя мать. Андрей об этом не знал.
А потом я решила дать последний бой. Приехала в дом, пригласила бабу Клаву в гости, чтобы была свидетельницей. Зашла, а там Лена опять командует, мама пытается детей утихомирить, Сергей дрыхнет. Я начала спокойно собирать вещи матери в сумку.
— Ты чего это делаешь? — подскочила Лена.
— Маму к себе забираю, — говорю. — Пока вы тут не съехали, она поживёт у меня. А то смотрите, дом деревянный, печное отопление, не ровен час, что случится.
Лена взбеленилась. Как заорёт:
— Да вы что, совсем охренели? Это теперь наш дом! Мы тут с детьми, а вы нас бросаете? А кто за печкой следить будет? Кто детей кормить? Вы обязаны!
— Кто обязана? — спрашиваю спокойно.
— Ты! И твоя мать! — орёт Лена. — Мы ваши родственники, вы за нас отвечаете! А не будете по-хорошему, мы вам такую жизнь устроим, что своих не узнаете! Мы вам дом спалим, поняла? Мы вас отсюда выживем, всё равно здесь жить будем!
Я включила диктофон в кармане и сказала:
— Лена, ты понимаешь, что это угроза?
— А плевать я хотела! — она подошла ко мне вплотную, злая, красная. — Убирайтесь обе, пока целы. Дом теперь наш. Андрей нам обещал. Вы тут чужие. Мать твоя — старая кошёлка, а ты — дура.
Мама стояла белая как мел. Я обняла её и вывела на крыльцо. Лена выскочила за нами, орала на всю улицу, дети ревели. Баба Клава стояла у забора и всё видела, всё слышала. Я посадила маму в машину, уехала.
На следующий день мы с мамой и бабой Клавой пошли к участковому. Я отдала ему распечатку долгов Сергея, запись угроз Лены, показала свидетельские показания. Участковый мужик попался нормальный, сказал, что таких халявщиков сам не любит, и пообещал помочь.
И тут случилось то, чего я не ожидала. Мама вдруг засобиралась обратно в дом. Я испугалась, думала, она с ума сошла. А она сказала:
— Вер, я не хочу, чтобы они думали, что я сдалась. Я там хозяйка. Я их выгоню. Сама.
Я отговаривала, но она была непреклонна. Приехали мы в дом. Мама зашла, а там Таисия Петровна уже сидит, чаи гоняет с Леной. Увидели нас, замолчали. Мама подошла к столу, положила ключи и документы на дом. Свои документы, на своё имя.
— Таисия, — сказала мама тихо, но твёрдо. — Ты помнишь Семёна?
Таисия Петровна поперхнулась чаем, покраснела.
— Какого Семёна?
— Не ври. Моего жениха. За которого я замуж вышла. А ты его увести хотела. Свадьбу чуть не расстроила. Всю жизнь мне потом палки в колёса ставила. Думала, я не знаю? Знала. Но молчала. А теперь твои дети в моём доме живут, и ты им помогаешь меня выжить. За что? Сколько можно зло в себе носить?
Таисия Петровна вскочила, чашка упала, разбилась.
— Ты... ты... старая дура! Ничего ты не знаешь! Семён сам ко мне ходил! Сам!
— Ходил, потому что ты его поила и обманывала. А он меня любил. И всю жизнь любил. А ты ему завидовала. И мне завидовала. И сейчас завидуешь. Только поздно уже, Таисия. Всё поздно. А теперь выметайтесь из моего дома. Вместе с детьми и внуками. Чтоб духу вашего не было.
Лена вскочила, начала орать, что никто не выйдет. Сергей проснулся, вышел пьяный, начал матом крыть. Я вызвала полицию. Приехал участковый, приехали ребята из паспортного стола. Проверили документы — ни у Сергея, ни у Лены нет регистрации, они там живут незаконно. Им дали два часа на сборы.
Собирали они долго, орали, детей выносили. Таисия Петровна уехала первой, даже не попрощалась. Андрей приехал, когда уже вещи грузили в машину. Он попытался зайти в дом, но я стояла в дверях.
— Вера, ты что творишь? Это моя семья! Как я им в глаза смотреть буду?
— А ты не смотри, — ответила я. — Ты с ними и живи. Мы разводимся.
Он опешил.
— Из-за какой-то халявы? Пять лет брака?
— Нет, Андрей. Не из-за халявы. Из-за того, что ты меня предал. Ты выбрал их, а не меня. Ты позволил им унижать мою мать в её собственном доме. Иди. Живи с ними.
Он уехал. Машина скрылась за поворотом, и в доме наконец стало тихо. Мы с мамой сели на крыльце, в моём любимом кресле, только его пришлось выбросить, Сергей прожёг в нём дырку сигаретой. Молчали. Потом мама сказала:
— Знаешь, Верунь, а я не хочу здесь жить.
— Почему, мам?
— Зло здесь. Столько зла было. Каждый угол пропитан. Я буду всё время вспоминать, как эта Лена мои чашки переставляла, как дети по розам бегали. Продай его. Давай уедем отсюда. К морю, хоть раз в жизни съездим. Ты всегда хотела, я помню.
Я смотрела на неё и вдруг поняла, что она права. Я так долго боролась за этот дом, за справедливость, что забыла, ради чего всё затевалось. Ради неё. Чтобы она была счастлива. А она будет счастлива не здесь, в месте, где её унижали, а там, где мы будем вдвоём. Где нет этой злобы.
Через месяц дом продали. Хорошо продали, даже с прибылью. Я отдала ипотеку, остались деньги. Мы с мамой сидели в моей городской квартире, пили чай и листали сайты с путёвками.
Андрей звонил несколько раз. Сначала орал, требовал долю от дома, потом, когда узнал, что дом принадлежал маме, сбавил тон. Потом сказал, что его мать вспомнила про какую-то расписку на пятьсот тысяч, которую они нам давали на свадьбу. Я засмеялась в трубку.
— Андрей, во-первых, расписка без свидетелей — пустая бумажка. Во-вторых, никаких денег твоя мать нам не давала. Это был блеф. И в-третьих, мы разведены. Точка.
Он ещё что-то говорил про традиции, про семью, про то, что я бессердечная. Я слушала и улыбалась. Вспоминала, как он стоял тогда в доме и молчал, пока его брат курил на моём крыльце, а его жена орала на мою мать. Какие там традиции? Жадность и наглость. Вот что это было.
Сейчас мы с мамой собираем чемоданы. За окном серый город, а мы летим к морю. Она первый раз в жизни летит на самолёте, боится, но виду не показывает. Я смотрю на неё и думаю: это и есть главное. Чтобы она улыбалась. А дом — это просто стены. Новые стены можно построить. Или купить. А мама одна.
Перед отъездом я зашла попрощаться к бабе Клаве. Она мне пирожков дала в дорогу и сказала:
— Ты, Вер, молодец. Не дала себя сломать. А те, кто на халяву пришёл, они всегда уйдут. Им только дай волю, они всё вытопчут. Хорошо, что ты вовремя спохватилась.
Я поблагодарила и пошла к дому. Он стоял пустой, с заколоченными окнами, ждал новых хозяев. Зелёные ставни, яблони голые, зимние. Может, новые хозяева будут хорошие. Может, мама когда-нибудь перестанет вздрагивать при слове «родственники».
Выходя из калитки в последний раз, я обернулась. Вспомнила слова Сергея: «Место же есть». Место есть. Только не для них. И не для предателей.
В машине мама спросила:
— Не жалко?
— Нет, мам. Совсем не жалко.
И мы поехали на вокзал. Начинать новую жизнь. Без халявщиков, без лжи, без зла. Просто вдвоём. Как и должно быть.