Предыдущая глава / глава 19 / Начало
— Совсем надежды нет?
Сказать, что я расстроился, — значит, ничего не сказать.
— Ну почему же? В жизни, знаешь, сколько чудес бывает? Может, её мать вымолила у Бога прощение за проклятие. Ты думаешь, та мать живёт припеваючи? Проклятие и по ней ударило. Вот если она уже умерла — тогда да, надежды нет совсем. А так — маленькая, но есть.
В дверь поскреблись. Я насторожился, взглянул на бабу Ма.
— Это Власька заявился. Бездельник. Целыми днями его в доме нет, а зимой с печи не слезает. Дармоед! — ворчала баба Ма, идя открывать.
В дом вальяжно вошёл здоровенный толстый кот. Увидев меня, он остановился, вздыбил шерсть и зашипел.
— Привыкай, — погладила его по спине баба Ма. — Это свой ведьмак. Тебе с ним жить.
— Какой Васька красивый! — восхитился я.
— Он не Васька, а Власька, — поправила Римма.
— Интересное имя!
— Так это же не просто кот. Это кот ведьмы, — улыбнулась она. — Бог Велес с котом всегда ходил. Велесов кот. Издавна так повелось. А потом уже в Васьки переименовали.
— Ой, а Муська тогда почему? — удивился я.
— Муська? — переспросила Римма. — У нас татары были — слышал про иго?
Я отрицательно мотнул головой.
— Вот и не слушай. Врут. Они кошек к нам завезли, а по-тюркски кошка — «мусык». По-русски — Муська.
— Интересно! Ну а наша Белка — от того, что белая, — весело заключил я.
Дверь открылась, и на пороге появилась мама с Белкой.
Валерия
Как же непривычно без Мини! Он никогда без меня никуда не ходил, а тут — осмелел, на прогулку отправился. У меня душа не на месте. Но надо привыкать.
Сейчас мне некогда — надо коробки разобрать. Но сил нет совсем. Ладно, пусть стоят до завтра. Весь завтрашний день посвящу разбору, а послезавтра Марина с Софьюшкой обещали приехать.
Взглянув на коробки, махнула рукой и вышла во двор. Надо осмотреться, понять, где что.
И тут до меня дошло: а ванной-то нет! Где мыться будем? И туалет на улице. Мы привыкли купаться перед сном, а тут как?
Помню, банька у нас была. Вон то здание под навесом. Подошла, потянула за ручку. Дверь была тяжёлой, пришлось приложить усилие. В нос ударил запах сырости, затхлости. Нащупала выключатель, щёлкнула. Помещение залил тусклый жёлтый свет.
Банька. Всё, как раньше. На секунду мне показалось, будто я снова маленькая. Но это чувство быстро прошло. В детстве здесь всегда было тепло, а сейчас — сыро и холодно.
Нужно растопить. Только бы вспомнить, как это делается.
Сначала вода. Да, точно, я помогала родителям носить её из колодца. Вернулась к нему, покрутила ворот. Нашла в доме вёдра, притащила шесть полных — выдохлась.
Нет, так нельзя. Надо купить насос. Сейчас даже в частном секторе воду вручную не таскают. Ладно, пока хватит. Завтра позвоню Вадиму, пусть поможет.
Теперь печь. Сама не вспомню — родители, кажется, не разрешали мне спички в руки брать. Что там, в интернете писали? Кажется, так: дрова, бумага, поджечь.
Бумага вспыхнула быстро, но дым повалил в помещение, разъедая глаза и перекрывая дыхание. Закашлявшись, выскочила на улицу, отдышалась. Прокашлялась, вытерла слёзы — и снова к печке. Дрова даже не тлели.
Попробовала ещё раз — та же история. Теперь слёзы были уже от отчаяния.
— Что, никак? — раздался рядом голос.
— Нет, — вздохнула я. — Вавила Силыч, не поможете?
— Не моё это владение, — почесал он затылок. — Тут банник хозяин. Спит, небось. Баньку, поди, с самой смерти твоих родителей не топили. Ладно, попробую.
— Илья Никитич! — позвал домовой, стоя на пороге. — Проснись, помощь нужна.
Из бани — ни звука.
— Ну, так я сам зайду, — после паузы продолжил Вавила Силыч. — Обид не будет?
— Я тебе зайду! — вдруг ожила висевшая на крючке мочалка. — Иди вон, в хате командуй! Концерт не дал досмотреть!
Она ловко снялась с крючка и подкатилась к домовому.
— Ты чё припёрся? Кто тебя звал?
— Хозяйка мучается, — тихо сказал домовой.
— Мне-то что? — напирала мочалка. — Она со мной поздоровалась? Гостинец принесла? Разрешения спросила?
— Простите, — вмешалась я. — Это я невежественная. Сейчас исправлю.
Кинулась в дом, достала пряник.
— Вот, угощайтесь, Илья Никитич, — протянула мочалке. — Простите, я не знала.
— Эх вы, городские… — проворчал банник, осторожно обнюхивая пряник.
— Чего нюхаешь? — возмутился домовой. — Двадцать лет проспал, а теперь корчишься! Поможешь банюшку растопить?
Банник, наконец, откусил, зажмурился от удовольствия.
— Вкусно, — объявил. — Помогу. Ты меня слушай, а не этого старого пердуна, — повернулся ко мне он. — Глупая ты, и учить некому. Запомни: после полуночи в баню не ходи — это моё время; воду в тазу оставляй, мочалки не прячь. Квасок я уважаю — не забывай. На камни не плюй, а то я в ответ плюну. Могу и паром. Грязь не тащи, печь подбеливай почаще. И веники люблю, разные. Всё поняла?
— Всё, — кивнула я, сдерживая смех. Месяц назад кто-то сказал бы, что я покорно слушаю мочалку, — сочла бы сумасшедшим.
— Вот и умница. Пар будет лёгкий. А рассержусь — упарю, — пригрозил банник. — Пошли, печь покажу, как растапливать. Дальше сама. Я только посмотрю, чтоб не затухла. Веники запарить помогу, камни прогрею.
Он принялся укладывать щепки в печь. Вот дура! Конечно, сначала щепа, потом дрова.
— Заслонку на трубе открой! Ой, и бестолковые же вы, городские…
Пряча улыбку, я открыла заслонку. Огонь разгорался медленно, потом ярче, охватывая дрова. Банник исчез — будто и не было его. Мочалка снова повисла на крючке.
Пойду, сына найду. Куда он пропал?
У калитки на тропинке сидела Белка.
— Ты Миньку не видела? — спросила я.
Странно, конечно: я разговариваю с кошкой, с мочалкой, с домовым… А ведь я среди этого выросла. Видела духов, общалась с ними. И дворовой тут есть — когда кур заведу, надо его предупредить, а то изведёт птицу.
Белка повела меня к дому бабы Ма. Его я хорошо помню. И огромного толстого кота тоже. Интересно, жив ли он ещё?
Постучала, вошла. Минька сидел за столом и смеялся. О чём они так оживлённо беседовали? Не узнаю своего сына.
— Лера! — обрадовалась Римма Александровна. — Вовремя! Сейчас ужинать будем.
– Минь, сегодня будешь помогать мне, – остановила я сына, когда он собрался на улицу. – Надо все коробки разобрать.
– Ну, мам, – заныл он, – давай позже! Мне обязательно надо к бабе Ма. Завтра Софья приедет, а я ещё ей лекарство не приготовил. Бабушка обещала помочь с этим сегодня.
– Через час, – сказала я, не обращая внимания на его надутые губы.
Вот как это называется? Все эти годы я мечтала, чтобы мой сын вёл себя, как все нормальные мальчишки. А теперь он с утра норовит улизнуть из дома – и мне это снова не нравится.
Раздался звонок мобильного. Вадим.
– Привет!
Я очень обрадовалась его звонку. Сама собиралась найти повод позвонить, а потом как бы, между прочим, попросить купить насос для колодца.
– Мам, – подошёл Минька, не обращая внимания на то, что я разговариваю, – за меня Васятка все коробки разберёт. Я пошёл.
Я машинально кивнула, продолжая беседу с Вадимом. Оказалось, мне нужен не только насос, но и трубы, краны и ещё куча всякой всячины. Поняв, что я расстроилась, Вадим предложил завтра приехать со специалистом.
То, что Минька ушёл, я осознала, только когда увидела его спину у калитки. Что делать? Он повёл себя как вполне здоровый ребёнок. Нет, всё же поговорить на эту тему нужно.
Михаил
Какие ещё коробки? У меня есть слуга! Я, кстати, его даже не просил – он сам предложил. А мне в лес надо. Обязательно. Познакомиться с местным лесовиком. А потом зайду к бабе Ма – она даст мне кое-какие травы для Софьиного лекарства.
Тропинка в лес шла мимо домов блаженных. Из ворот выскочил мальчик – худой и очень бледный. Увидев меня, замер как вкопанный.
– Ты кто? – спросил он.
– Мишка. А тебя как зовут?
– Всеслав. Ты в гости? Или твоя мамка на лечение к ведьме?
Мальчишка обошёл меня, разглядывая. Я сделал то же самое. Он был настолько худым, что казалось – шея не выдержит тяжести головы и надломится.
– А ты чего такой худой? – поинтересовался я. – Больной, что ли?
– Нет, – вздохнул он. – Не больной, но силы куда-то уходят. С утра вроде ничего, могу погулять, мамке помочь, а к вечеру даже стул поднять не могу.
– Баба Ма тебя видела?
– Кто? – не понял Всеслав. – Ты врачей так называешь?
– Нет, – засмеялся я. – Я Римму Александровну так ласково зову.
– Эту нашу ведьму? Да ну её! Мама говорит, она даже травы толком не знает. Только делает вид.
– А твоя мама знает?
– А то! – задрал нос мальчишка. – У неё толстенная книга про травы есть. Моя мама видела, как ведьма травы, что в книге ядовитыми значатся, рано поутру собирала. А они ядовитые! Как ими людей лечить?
– Так если много съесть – тогда яд, а в лекарство понемногу добавляют, – попытался я объяснить.
– Яд – он и есть яд. Мама сейчас заговор учит, меня хочет вылечить, – почему-то шёпотом добавил он.
– А она знает, как заговорами пользоваться? – так же тихо спросил я.
– Чё ими пользоваться? Говори и говори
Точно – блаженные. Они даже не понимают силы слова. Надо к ним в дом зайти. Очень похоже, что какой-то заговор вытягивает из мальчишки силы.
На крыльцо вышел мужчина – такой же худой, как и Всеслав.
– Твой папа тоже болеет?
– Почему «тоже»? – удивился пацан. – Он много работает за компьютером, устаёт. К вечеру даже говорить не может. Мы сюда приехали, чтобы он чаще на воздухе бывал. Некогда ему.
– Можно, я к вам вечером зайду? – напросился я.
Меня охватил азарт. Очень хотелось разобраться, куда уходят силы у этих двоих. И что за заговор учит их мать?
– Севка! – раздалось за спиной, и мы оба подпрыгнули.
На тропинке стояла симпатичная женщина, что в народе называется кровь с молоком. Щёки румяные, в глазах смех. Видимо, довольная, что нас напугала.
– Ты уже позанимался?
– Мама! – возмутился мальчишка. – У меня сердце в пятки ушло! Чего пугаешь? Мам, это Миша, наш новый сосед.
– Очень рада, – женщина протянула руку. Я пожал, смущаясь. Со мной ещё так не знакомились.
– Это вы вчера в дом старого колдуна переехали?
– Мы, – опешил я. – А почему «колдуна»?
– Ходит легенда, что дом заговорённый. Там никто не жил веками, а он стоит как новенький – даже паутины нет. Иногда дым из трубы идёт, будто печь топят. Не страшно?
– Не страшно, – заверил я её.
Решил не рассказывать, что баба Ма присматривала за домом, печь протапливала – обещание данное деду выполняла. И что я внук того самого колдуна – тоже промолчал. Пусть легенды ходят.
– Там уютно. И мебель вся есть.
– Колдовская мебель, – ухмыльнулась она. – Надо твоей маме рассказать. Она, наверное, не в курсе.
– Не в курсе чего?
– Про колдовство. Я слышала, ты к нам хочешь зайти?
– Да, вечерком.
– Мы в шесть чай пьём, на травах. Сама собирала, – гордо пояснила она. – Приходи.
– С удовольствием, – согласился я.
Взяв Всеслава за руку, она пошла в дом. Мальчишка подмигнул мне на прощание.
Странное семейство. Мать – здоровая, цветущая, а муж с сыном еле на ногах держатся. Интересно, в чём дело. Приду в шесть, посмотрю. Чай только пить не буду.
Лес встретил меня шумом листвы, хотя ветра не было. Тропинка оборвалась у опушки. Я прошёлся вдоль молодых берёз, но прохода не нашёл. Ладно, начну знакомство с окраины.
Достал из кармана половину ржаного хлеба и имбирный пряник. Подлез под ветками, положил угощение на пенёк.
– Здравствуй, хозяин. Прими моё угощение!
Слова лились сами, от сердца. Память души.
Так же согнувшись, выбрался из-под ветвей – и увидел справа утоптанную тропинку. Встал на неё, поклонился.
– Спасибо, что пускаешь. Но мне нужна твоя помощь.
– Чего надо? – раздался сердитый голос.
Я, не оборачиваясь, ответил:
– Трав, кореньев. Ягод и грибов.
– Ишь ты! Умный какой! Ну-ка, дай на тебя погляжу.
На тропу выскочил огромный волк. Я едва не побежал, но устоял.
– Знакомый и незнакомый...
Волк обнюхал меня, прошёл к берёзам, понюхал хлеб с пряником, слизнул и проглотил. Не успел я моргнуть, как на его месте оказался старик в длинной рубахе, безрукавке, ушанке с опущенным ухом и резиновых сапогах. Брюки в полоску были заправлены в голенища. Типичный дед-грибник.
– Чей ты такой грамотный? Говори.
– Внук Николая Фёдоровича и Нины Егоровны.
– Да ну! – лесовик всплеснул руками. – А я слухам о заклятье не верил. Сам явился! Значит, в дом деда перебрался. Одобряю. Римка-то тебя не прибила? Она ж Нине завидовала! Молча, но завидовала. Дочку помогала растить, а слёз я её повидал... Дед послание оставил? — Я кивнул. – Значит, про корень знаешь?— Снова кивнул. – Ну, раз знаешь – получишь. Пошли!
Лесовик зашагал по тропе. А я точно помнил – минуту назад её здесь не было.