Глава 3.
Ночная анатомия обид (и одна большая несправедливость)
Да, я перешла от внешней «ишачки», которая везет чужие грузы, к внутренней работе — к анатомии боли и ответственности.
Это опять мой «Ночной черновик», где буквы ложатся не по линейке, а по пульсу.
«Ночное бдение прекрасно своим безвластием. У ночи нет планов, нет „надо успеть“, нет списка дел. Есть только ты и тишина, в которой душа открывается, как старый сундук с тугой защелкой. Ночью мы совершаем интуитивные поступки, пишем странные письма, пугаем себя искренностью, а утром, отпивая чай, спрашиваем: „Зачем? К чему это было?“. Утро всё упрощает, стирает нюансы, превращает ночную драму в бытовую задачу. Но пока солнце не взошло — вся ночь моя. И я продолжаю свой черновик.
Именно в эти часы лучше всего пишутся дневники и открываются потайные заслонки души. Ночью мы совершаем те самые интуитивные поступки, о которых в восемь утра думаем с содроганием: «Зачем? Что это было?»
Утром, на свежую голову, мир упрощается. Нюансы отлетают, как шелуха, решения находятся сами собой. Но ночь — это время моего «черновика». И пока за окном темно, я позволю вырваться на волю тому, что утром запру на замок, а днем и подавно не выпущу за порог губ.
Сейчас я выпущу на волю то, что днем побоюсь даже шепотом произнести.
Обиды.
Я долго примеряла к ним разные маски. Мне нравится позиция: „Обида — это твоя личная проблема“. Ты ждала от человека чего-то хорошего, а он не собирался тебе этого давать. Не потому, что у него этого нет — другому-то он выдал сполна!
Просто тебе не повезло. Ты оказалась не в том месте, не в то время или просто не в том списке. Это вопрос везения, как в лотерее.
Психологи говорят: „Это твое потревоженное эго“. И снова „двадцать пять“: тебя задели, а виновата опять ты — слишком много ждала, слишком сильно раскрылась.
Но если перебрать мой „Словарь ослиц“, то самая тяжелая его страница — не про людей. Люди обижали меня по касательной.
Крепко, до темноты в глазах, меня обижало мое здоровье.
Это была обида на саму биологическую справедливость. Ты — „хорошистка“, ты не нарушала правил, ты везла свой груз честно, как и положено ослице. А тело вдруг объявляет забастовку. Оно предает тебя, не спрашивая разрешения. И некому предъявить претензию, не на кого сорваться.
И вот тут я выучила свой самый жесткий урок. Он звучит сухо, как щелчок кнута: „Кто бы тебя ни обидел — виновата ты сама“.
Это не про самобичевание. Это про ту самую точку опоры. Если виновата я — значит, и ключ у меня. Если я виновата в том, что „обиделась“ на здоровье — значит, мне и решать, как с этой обидой жить дальше. Не ждать извинений от судьбы, не надеяться на „везение“ завтрашнего дня, а просто... продолжать переставлять ноги.
В 56 лет я понимаю: признать свою вину в собственной обиде — это и есть высшая форма свободы. Ты больше не жертва обстоятельств или чужого равнодушия. Ты просто ученик, который усвоил: тетрадь твоя, почерк твой, и кляксы — тоже твои.
Ночь идёт своей дорогой. А мой черновик заполнился еще несколькими неровными строчками. Какой же из этого вывод?
Наверное, такой: обида — это не повод для войны, это повод для ревизии своего «внутреннего инвентаря». Если мы понимаем, что нам просто «не повезло в этой раздаче», становится чуть легче. Мы перестаем быть «ослицами», тянущими воз чужих грехов, и становимся просто наблюдателями.
Да, я превратила «вину» из наказания в инструмент контроля. Если я виновата — я хозяйка ситуации. Вы правы, это очень сильный стоический ход. Мой сад и мой щенок — это способ сказать жизни: «Ты меня обижаешь, а я всё равно творю».
Утром я проснусь, посмотрю на эти строки и, возможно, покачаю головой.
Свежий воздух и дневные заботы снова сделают меня «серой мышкой» с безупречными манерами. Но я знаю, что этот ночной разговор с собой был важен.
Ведь черновик — это не ошибка. Это и есть сама жизнь, в которой мы имеем право чувствовать, ошибаться и даже обижаться на судьбу, пока никто не видит. А чистовик… чистовик пусть подождет до лета. Летом, как известно, всё пишется ярче.
Завтра на свежую голову я, может быть, испугаюсь этой мысли. Но сегодня, в этом ночном черновике, она — единственная правда.