Текст: Зинаида Курбатова. Фото Леонида Арончикова.
Первый и пока единственный Музей ОБЭРИУ открылся в конце 2025 года в Петербурге. Разместился он именно в той квартире, где в 1914–1936 годах жил один из самых ярких участников этой литературной группы – поэт Александр Введенский.
Объединение реального искусства (ОБЭРИУ) многие исследователи считают квинтэссенцией русского поэтического авангарда, выросшего из стихотворных сборников будетлян и «Гилеи» и знаменитого манифеста «Пощечина общественному вкусу», появившегося в 1912 году. Однако обэриуты пошли дальше своих предшественников-футуристов, став одним из самых самобытных и неожиданных явлений в мировой литературе.
А начиналось все в 1925 году с неформального содружества ленинградских поэтов и философов, назвавшихся «чинарями». В него входили Александр Введенский, Яков Друскин, Леонид Липавский и Даниил Хармс (см.: «Русский мир.ru» №2 за 2018 год, статья «Воздушная свобода»). «Чинари» сначала переросли в группу «Левый фланг», затем назвались «Академией левых классиков» и, наконец, превратились в ОБЭРИУ. Его участниками стали Николай Заболоцкий (см.: «Русский мир.ru» №11 за 2014 год, статья «Безумный»), Константин Вагинов, Юрий Владимиров, Игорь Бахтерев, Дойвбер Левин. Заводилами в ОБЭРИУ были, конечно, Даниил Хармс и Александр Введенский (см.: «Русский мир.ru» №8 за 2023 год, статья «Поэзия пошатнувшегося мира»). Увы, судьба объединения и его лидеров была трагичной.
КАК КВАРТИРА СТАЛА МУЗЕЕМ
Идея создания частного музея ОБЭРИУ некоторое время занимала мысли группы петербургских энтузиастов. Для начала они решили найти и осмотреть квартиры, где жили участники литературного объединения. Первым делом отправились по адресу Маяковская, 11 (бывшая Надеждинская улица), где в коммуналке жил Даниил Хармс вместе с супругой Мариной Малич. Но от дома ничего не осталось: во время блокады Ленинграда в него попала бомба.
Затем энтузиасты направились на улицу Гатчинскую, где проживал Леонид Липавский. Но и здесь их постигла неудача: квартира сохранилась, однако в ней давно уже живут другие люди…
Оставалась еще квартира Александра Введенского в доме на углу Съезжинской улицы и Кронверкского проспекта. И здесь инициаторам проекта повезло: оказалось, что в бывшей квартире поэта сохранились «родные» двери, оконные рамы, изразцовая печь, черная колонка в ванной, платяной шкаф и еще одна печь на кухне! По словам куратора музея Иосифа Бродского «Полторы комнаты» Юлии Сениной, когда все это обнаружилось, сомнений, где устраивать музей ОБЭРИУ, не осталось. Основатель издательства «ИМА-Пресс» Андрей Гнатюк выкупил эту квартиру у ее владельцев.
Сначала расчистили помещение и вынесли все ненужное. Определили, какая из комнат старой коммуналки принадлежала Александру Введенскому, благо в воспоминаниях обэриутов сохранились ее описания. А на стене под обоями, на высоте более 2 метров, нашли отпечаток ладони. Кураторы музея предполагают, что это – след от руки Хармса.
Однако расчистка и подготовка помещения – только полдела. Любому музею нужны вспомогательные помещения: входная зона, касса, гардероб, склад для хранения фондов... Не стоит забывать и о том, что дом жилой, соседям не хочется, чтобы по лестнице мимо их квартир постоянно ходили посетители. Так что попасть в музей можно по черной лестнице, а жильцы поднимаются, как и прежде, по парадной. Как говорят архитекторы, потоки разведены…
ПЕТРОГРАДСКАЯ СТОРОНА. «ЛЕНТОВКА»
Иван Викторович Введенский был экономистом, его супруга Евгения Ивановна Поволоцкая – известным в городе гинекологом. В эту квартиру на Съезжинской улице они вселились в 1914 году, их сыну Александру в тот момент было 10 лет.
В 1918-м Александра перевели из кадетского корпуса в гимназию Л.Д. Лентовской на Петроградской стороне (позже она была преобразована в Единую трудовую школу №10), где он подружился с Яковом Друскиным и Леонидом Липавским. Сейчас это школа №47, которая носит имя Дмитрия Сергеевича Лихачева: будущий филолог-академик учился здесь в те же годы, что и Введенский, только на два класса младше. Лихачев вспоминал, что в гимназии, которая считалась либеральной, работали выдающиеся учителя. Например, организовавший театральный кружок преподаватель словесности Леонид Владимирович Георг. Он выделял Александра Введенского как талантливого ученика и нередко приглашал его читать стихи ребятам из младших классов. Еще одним заметным педагогом «Лентовки» (так между собой называли учебное заведение гимназисты) был преподаватель психологии Сергей Алексеевич Алексеев-Аскольдов, друживший с известным философом Николаем Лосским. «Именно эти старые «учителя словесности» формировали не только мировоззрение своих учеников, но воспитывали в них вкус, добрые чувства к народу, интеллектуальную терпимость, интерес к спорам по мировоззренческим вопросам, иногда интерес к театру <…>, к музыке», – вспоминал Дмитрий Сергеевич.
Безусловно, на Друскина, Липавского и Введенского влияли и их педагоги, и сама эпоха – время, когда человеческая жизнь потеряла ценность, а основы привычного общества были разрушены. Перед неравнодушными и думающими юношами жизнь ставила сложные вопросы. Они собирались вместе, обсуждали серьезные темы. Им просто было суждено объединиться. Вообще, в ту пору в Петрограде пышным цветом расцветали всевозможные кружки и тайные общества, большинство из которых будет разгромлено к концу 1920-х годов.
РОЖДЕНИЕ ОБЭРИУ
Знаменательное знакомство Липавского, Введенского и Друскина с Даниилом Хармсом (настоящая фамилия – Ювачёв) произошло на одном из поэтических квартирников в 1925 году. Необычный и блестяще образованный ровесник произвел на друзей сильное впечатление. Даниил Хармс был сыном известного народовольца Ивана Ювачёва, приговоренного к смертной казни, которая была заменена ссылкой на Сахалин. В итоге, пережив духовное перерождение, Иван Ювачёв стал религиозным мыслителем. Отношения с сыном у него были непростые…
В начале 1920-х годов Даниил Ювачёв выбрал себе псевдоним Хармс, происхождение которого неизвестно. Поэт поражал окружающих эпатажным поведением и странными выходками. Он продолжал упорно называть Ленинград Петербургом, странно одевался. Например, мог ярко разрисовать лицо и гулять по городу с ножкой от стула в руке. Или предлагал знакомой девушке переодеться няней и пройтись с ним по улице. При этом на груди у поэта висела соска. В 20 лет Хармса едва не арестовали: со сцены он читал стихи расстрелянного в 1921 году Николая Гумилева. «Меня интересует только «чушь»: только то, что не имеет никакого практического смысла. Меня интересует жизнь только в своем нелепом проявлении. Геройство, пафос, удаль, мораль, гигиеничность, нравственность, умиление и азарт – ненавистные для меня слова и чувства. Но я вполне понимаю и уважаю: восторг и восхищение, вдохновение и отчаяние, страсть и сдержанность, распутство и целомудрие, печаль и горе, радость и смех», – писал в дневнике Хармс.
В 1925 году «чинарь-взиральник» Хармс и «чинарь-авторитет бессмыслицы» Введенский вступили в «Орден заумников DSO», основанный поэтом-футуристом Александром Туфановым. Он проповедовал заумный язык и ценил «первопроходцев» в использовании зауми в поэзии – Велимира Хлебникова, Алексея Крученых и Василиска Гнедова. Кстати, Введенский заинтересовался бессмыслицей совсем юным. Как вспоминал Яков Друскин, бессмыслица – это не сюрреализм или литература абсурда, это – способ познания жизни. Однако в «Ордене заумников» Хармс и Введенский долго не задержались.
Даниила Хармса исключили из электротехникума, после чего он поступил на Высшие курсы искусствоведения при Институте истории искусств. Здесь состоялось знакомство с поэтом Игорем Бахтеревым, участвовавшим в создании студенческого театра «Радикс». Тот предложил «чинарям» написать пьесу. Хармс и Введенский взялись за дело, но постановка не состоялась: актеры и режиссеры перессорились во время репетиций.
Название «ОБЭРИУ» впервые появилось в 1927 году, когда группа вошла в состав творческих секций ленинградского Дома печати. В 1928-м появился манифест, в котором говорилось: «ОБЭРИУ не скользит по темам и верхушкам творчества, – оно ищет органически нового мироощущения и подхода к вещам. <...> Мы – творцы не только нового поэтического языка, но и созидатели нового ощущения жизни и ее предметов».
24 января 1928 года в Доме печати (Шуваловский дворец на Фонтанке, где сегодня располагается Музей Фаберже) состоялось первое публичное выступление обэриутов под названием «Три левых часа». Сначала Введенский, Хармс, Заболоцкий, Вагинов и Бахтерев читали свои стихи, затем была представлена пьеса Хармса «Елизавета Бам», а в конце состоялся показ фильма «Мясорубка». Случился крупный скандал: зрители были явно не готовы к театру абсурда…
Состав участников ОБЭРИУ претерпевал изменения, но лидерами всегда оставались Введенский и Хармс. К объединению примыкали Липавский, Друскин, а также писатель и поэт Николай Олейников. Постоянной участницей встреч друзей, проходивших у Липавского дома, была Тамара Мейер. Она училась вместе с Введенским в «Лентовке», была его гражданской женой, а потом вышла замуж за Леонида Липавского. В конце жизни она скажет, что от наследия Введенского осталось менее трети того, что он написал…
В конце 1920-х годов в Ленинграде начались гонения на интеллектуальные и творческие сообщества, в прессе стали появляться статьи о «литературных хулиганах». Над обэриутами начали сгущаться тучи.
ДЕТГИЗ И ДЕТСКИЕ ЖУРНАЛЫ
Распространено мнение, что Хармс не любил детей. И при этом писал яркие, талантливые детские стихи, да еще и работал на детских утренниках. Художник Александр Траугот вспоминал, как в конце 1930-х был на детской елке в Союзе художников, где перед ребятами выступал Даниил Хармс. «Он был огромного роста, богатырского сложения, лицо как будто вырублено из камня, голос как труба: «Я прочитаю вам стихотворение, как папа убил»… голос его стихает… Все кричат: «Кого же папа убил?»… Наконец он взревел: «Не могу же я кричать, как папа убил хорька!» А сын поэта Заболоцкого, Никита Николаевич, рассказывал о том, как Хармс играл с ним в фокусника, доставая цветные шарики то из-за ушей, то изо рта.
«Я слышала мнение, – мол, то, что Даня писал для детей, это была у него халтура. Мол, он писал только ради денег. Конечно, он хотел бы печатать то, что писал для взрослых, что он так любил. Но я не думаю, что для детей он писал халтуру, – отмечала в своих мемуарах Марина Малич. – Я во всяком случае никогда этого от него не слышала. По-моему, он относился к занятию детской литературой серьезно. Ходил в «Ёж» и «Чиж», к Маршаку… И я не видела, чтобы он стеснялся, что он детский писатель. <…> Если бы ему самому не нравилось писать для детей, он бы не мог произвести вещи, которые так нравятся детям. Стихи для детей давались ему скорее трудно, чем легко. Так я помню».
В Петербурге на углу Невского и канала Грибоедова стоит всем известный Дом книги (бывший Дом компании «Зингер») с маленьким глобусом на башенке и огромными окнами. Есть известная фотография: Даниил Хармс выглядывает из окна последнего этажа этого здания. Ее сделал Генрих Левин, редактор Детского государственного издательства (Детгиз), которое до войны располагалось как раз на верхнем этаже Дома книги. В одной из комнаток здесь сидел главный редактор – Самуил Маршак (см.: «Русский мир.ru» №11 за 2012 год, статья «Часы и звезды Маршака»), в соседней – главный художник издательства Владимир Лебедев (см.: «Русский мир.ru» №8 за 2016 год, статья «Воспитатель «лебедят»). Именно эти два человека собрали в Детгизе блестящую команду молодых художников и литераторов. В нее влились и обэриуты. Здесь они познакомились с редактором журнала «Ёж» («Ежемесячный журнал») поэтом Николаем Олейниковым. Здесь получал заказы Заболоцкий, под псевдонимом Савельев публиковался Липавский. Именно ему принадлежала идея детского журнала «Чиж» – «Чрезвычайно интересного журнала».
Правда, просуществовали эти издания недолго. Уже 1935 году был разгромлен «Ёж», в 1941-м – закрыт «Чиж»…
ТРАГИЧЕСКАЯ СУДЬБА ПОЭТОВ
В 1931 году Даниил Хармс, Александр Введенский и Игорь Бахтерев были арестованы и обвинены в участии в антисоветской группе писателей. К делу Введенского в архиве УФСБ на Литейном, 4 приложены его детские книжки, в которых фиолетовыми чернилами следователь подчеркнул некоторые строчки.
Введенский и Хармс были отправлены в ссылку в Курск, где отношения между ними испортились. Обоим поэтам было разрешено вернуться в Ленинград в 1932 году. Однако впереди их ждали еще большие испытания.
Через четыре года Александр Введенский переехал из родного города в Харьков – к своей второй жене, Галине Викторовой. Хармс остался в Ленинграде и тоже женился во второй раз – на Марине Малич (первой супругой поэта была Эстер Русакова, с которой он расстался еще в 1929 году. – Прим. ред.). В это время в своих дневниках Даниил Хармс пишет о быте, о своих отношениях с женщинами, о любви к Марине, которой он изменял и постоянно корил себя за это. К концу 1930-х в записных книжках все чаще появляются отчаянные строки. «11 марта 1938 года. Продал за 200 рублей часы «Павла Буре», подаренные мне мамой». «25 марта 1938 года. Наши дела стали еще хуже. Не знаю, что мы будем сегодня есть. А уж дальше что будем есть – совсем не знаю. Мы голодаем». «9 апреля 1938 года. Пришли дни моей гибели. Говорил вчера с Андреевым (заведующий Детиздатом. – Прим. авт.). Разговор был очень плохой. Надежд нет. Мы голодаем. Марина слабеет, а у меня к тому же еще дико болит зуб. Мы гибнем – Боже помоги».
В своих мемуарах Марина Малич описывает арест Хармса 23 августа 1941 года. За ним пришли в квартиру на Надеждинской. В архиве УФСБ на Литейном, 4 хранится «Дело номер 2196-1941» по обвинению Ювачёва-Хармса по статье 58-1 УК РСФСР (контрреволюционная деятельность). 25 августа 1941 года сержант госбезопасности Бурмистров записывает: «Ювачёв-Хармс контрреволюционно настроен, распространяет в своем окружении клеветнические и пораженческие настроения, пытаясь вызвать у населения панику и недовольство Сов. Правительством». И резолюция от 27 августа: «Направить в Психиатрическое отделение тюремной больницы для следственных заключенных, дело приостановить». Марина носит передачи в тюрьму. Но однажды продукты из окошечка ей возвращают: Хармс умер 2 февраля 1942 года в больнице тюрьмы Кресты. В том же месяце искусствовед Всеволод Петров заказал отпевание раба Божьего Даниила в Николо-Богоявленском морском соборе, который во время блокады не был закрыт…
Получив от Марины известие о смерти Хармса, Яков Друскин, уже больной дистрофией, кое-как приладил на детские саночки чемодан и отправился на Надеждинскую улицу. В дом Хармса попала бомба, но Друскину удалось найти и забрать бумаги из разгромленной квартиры. Так он спас архив обэриутов.
Марина эвакуировалась на Кавказ, попала в оккупацию и была вывезена немцами в Германию как остарбайтер. Выдав себя за француженку, она после поражения Третьего рейха уехала в Венесуэлу…
А Александр Введенский умер на полтора месяца раньше Хармса – 19 декабря 1941 года. Из воспоминаний Марины Малич: «Шура Введенский… Я его очень любила. Он был симпатичен мне. И всегда присутствовал в нашей жизни. «Шурка сказал…», или «Шурка приехал…», или «Шурка зайдет…» Даня и Шура всегда были вместе, тесно связаны друг с другом. Я думаю, что Шурка был для Дани самый близкий человек. Причем Даня, по-моему, верховодил в их отношениях, был как-то над ним. Они постоянно советовались, сделать так или этак, так ли поступить и прочее».
После того как Введенский в 1936 году переехал в Харьков, он иногда приезжал в Ленинград, чтобы навестить друзей. Поэтому у них сохранились некоторые его рукописи. А большую их часть сожгла в печи его жена Галина во время ареста поэта в 1931-м. Яков Друскин не мог ей простить этого и называл не иначе как «Геростратом ХХ века».
Как рассказывает литературовед Михаил Мейлах, в 1962 году он навестил семью Введенского в Харькове и понял, что родные понятия не имели о значении Александра Ивановича как поэта. Они полагали, что он зарабатывал на жизнь детскими стишками.
Михаил Мейлах отмечает, что в 1941 году во время наступления гитлеровцев семья Введенского должна была эвакуироваться из Харькова, а сам поэт получил предписание Союза писателей остаться в городе и работать журналистом. Что произошло дальше – непонятно: Галина с двумя детьми (младшим, Петром, и старшим сыном от первого брака, Борисом) осталась в Харькове. А Введенского 27 сентября вновь арестовали по обвинению в контрреволюционной деятельности. 19 декабря на этапе из Харькова в Казань поэт скончался от плеврита.
Николай Олейников был арестован в 1937-м и в ноябре того же года расстрелян под Левашово.
Леонид Липавский, став военным корреспондентом, погиб при отступлении Красной армии из Нового Петергофа осенью 1941 года.
Даниила Хармса реабилитировали в 1960 году, его дело закрыли за отсутствием состава преступления. Александра Введенского реабилитировали в 1964-м, Николая Олейникова – в 1957-м…
ГОДЫ ЗАБВЕНИЯ
После войны не могло быть и речи об издании «взрослых» стихов обэриутов. В 1966 году в Ленинградском объединении Союза художников решили провести вечер, посвященный Хармсу. Но в итоге его отменили: решили, что уже нет в живых людей, которые помнят обэриутов.
Серьезных исследователей истории и творчества ОБЭРИУ по-прежнему немного. Филолог Анна Герасимова первой защитила кандидатскую о творчестве участников группы и опубликовала в 1988 году статью в «Вопросах литературы». «До сих пор порой приходится сталкиваться с расхожим взглядом на обэриутов как на «литературное окружение» молодого Заболоцкого, не более того, как на чудаков-«юмористов», чье творчество не выходит за рамки чистого эксперимента», – писала исследовательница. Серьезное творчество этих поэтов было вычеркнуто из истории.
Только в 1988 году вышел сборник «взрослых» произведений Даниила Хармса. В начале XXIвека была издана книга мемуаров Марины Малич-Дурново «Мой муж Даниил Хармс». К ней в Венесуэлу в 1996 году съездил исследователь Владимир Глоцер и записал рассказы этой много пережившей женщины. В 1992-м частично были изданы дневники Даниила Хармса, позже их напечатали полностью. «Взрослые» стихи Александра Введенского впервые издали в России в 1993 году.
Текстологом и публикатором произведений Даниила Хармса, Александра Введенского и Константина Вагинова выступал известный филолог Владимир Эрль (Горбунов), активно занимавшийся в советское время так называемым самиздатом. Среди главных исследователей ОБЭРИУ – Михаил Мейлах, друживший с Яковом Друскиным. Именно по совету Мейлаха Яков Друскин передал часть спасенного им архива обэриутов в Публичную библиотеку. Другая его часть хранится в Институте русской литературы РАН.
Мейлах стал одним из последних в СССР людей, арестованных за хранение запрещенной литературы, 1983–1987 годы он провел в колонии строгого режима под Пермью. В СССР некоторые произведения обэриутов были популярны в среде интеллигенции, их перепечатывали на машинке и передавали «своим». В 1970-х моя мама, искусствовед Вера Дмитриевна Лихачева, получила любопытный подарок от искусствоведа Евгения Ковтуна, который дружил с учениками Павла Филонова (см.: «Русский мир.ru» №2 за 2024 год, статья «Неприступная крепость») и занимался русским авангардом – разумеется, неофициально. У меня до сих пор хранится эта деревянная разделочная доска, на которой фломастером написаны строчки стихотворения Введенского «Приглашение меня подумать». Помню, как друг моих родителей художник Борис Власов читал у нас в гостях наизусть стихотворение Николая Олейникова. Его родители тоже были художниками, до войны работали в Детгизе и были знакомы с Хармсом и Олейниковым. Стихотворение про бедного карлика я помню, но никогда не видела его опубликованным…
МУЗЕЙ ЕСТЬ
Комната, в которой жил Введенский, имеет странную трапециевидную форму. Возможно, глядя отсюда в окно на мрачный ленинградский двор и дома с желтыми стенами, Александр Иванович и придумал свое кредо: «Меня интересуют три темы – время, смерть, Бог». Для него как будто не существовало прошлого, даже черновики своих стихов он уничтожал. А вот Хармс иначе относился к написанному на бумаге: он хранил списки того, что надо сделать, счета, письма.
Пока в Музее ОБЭРИУ проходит яркая временная выставка. Важная часть экспозиции – тот самый платяной шкаф семьи Введенских. Ведь на своих выступлениях обэриуты нередко провозглашали: «Искусство есть шкаф». Обыденный предмет мебели становился главным объектом на сцене, на него взбирался Хармс, из него, читая стихи, появлялся Введенский. В 1934-м Введенский написал стихотворение «Ковер Гортензия» («Мне жалко что я не зверь»), которое считал, по словам Друскина, философским трактатом:
И тут за кончик буквы взяв,
Я поднимаю слово шкаф,
Теперь я ставлю шкаф на место,
Он вещества крутое тесто.
Нынешнюю экспозицию музея составляют предметы из частных собраний, которые любезно предоставлены на время. С пожелтевших старых фотографий на нас смотрят обэриуты, их жены и подруги. Они не имели возможности снимать фильмы, но придумывали «живые картины», которые были похожи на кинокадры. Гримировались, надевали костюмы, создавали декорации. Серию таких снимков на тему «Неравный брак» сделал фотограф П. Мокеевский.
Вот еще одна любопытная фотография: Хармс в котелке, изображающий своего вымышленного брата Ивана Ивановича. Здесь же дореволюционные фотографии семьи Введенских. Оказывается, у Галины, вдовы поэта, удалось выкупить некоторые вещи и часть архивов. Сохранилось последнее письмо Александра Введенского, отправленное семье после ареста, финальные строчки невозможно читать без слез: «Не забывайте меня, Саша».
В экспозиции представлены два хороших портрета Якова Друскина. Один из них фотографический, выполненный Михаилом Шемякиным. Другой – живописный, кисти Веры Яновой, талантливой художницы, супруги художника Георгия Траугота и матери художников Валерия и Александра Трауготов. Рядом – небольшой старинный чемоданчик, напоминающий о том, как был спасен архив обэриутов.
Отдельная стена занята детскими книгами и журналами «Чиж», здесь же – клетка с настоящим чижом.
Во время открытия музея квартиру заполнила целая компания клоунов и лицедеев, во дворе дома ходили артисты в костюмах 1930-х годов, звучала музыка того времени. Кажется, организаторы намеревались привлечь публику «чудачествами обэриутов». А мне вспомнились слова ученицы Филонова, художницы Татьяны Глебовой, дружившей с Хармсом и Введенским. По свидетельству ее крестницы Алены Спицыной, вспоминая об обэриутах, она говорила: «Никаких чудачеств не было. Было остроумное поведение умных, блестящих людей по отношению к мещанским застоям прошлого, настоящего и будущего».
Как будет выглядеть постоянная экспозиция в квартире Введенского, покажет время.
Впрочем, главное то, что у нас теперь есть Музей обэриутов.