- Ну что, Мура? Вставать пора, а? Сейчас, сейчас! - худенькая сгорбленная старушка, охая, слезла с высокой железной кровати, пошла к печке - там с вечера еще томился горшок с топленым молоком.
- Сейчас, Мура, да погоди ты! - шикнула на ластившуюся к ней в ожидании вкусненького большую серую кошку, - Пенки уберу только.
Печь почти уже совсем остыла за ночь, и Алена Дмитриевна, накормив, наконец, свою любимицу, вышла за дровами.
На улице было еще темно - по осени рассветает поздно. А фонари в их маленькой деревеньке давно уже не горели - кто ж будет из-за одной единственной упрямой жительницы зазря электричество жечь?
Алена Дмитриевна открыла калитку и с грустью начала вглядываться в редеющие сумерки, забыв и о дровах, и о ненакормленных еще курицах, и о недоенной козе Зорьке.
- Как же так вышло-то, а? - тихо вздыхала старушка, различая в темноте силуэты давно опустевших соседских домов, высокие старые столбы, которые когда-то, совсем еще, кажется, недавно, освещали улицу теплым электрическим светом, а вдалеке - кирпичное двухэтажное здание школы, вот уже двадцать лет, как закрытой и расформированной за ненадобностью, - Вымирает село... Вот, не станет меня - и Ольховки не станет. Бурьяном порастёт, а потом и вовсе с землей сравняется.... Да что ж это такое делается-то, а? Почему?
По темной морщинистой щеке скатилась прозрачная слезинка. Старушка утёрла ее краешком платка, а потом, словно опомнившись, закрыла калитку, развернулась и, тяжело ступая, направилась к сараю - дела сами себя не сделают.
Подоить, накормить и напоить козу, дать зерна курам, собрать яйца, дров в дом принести, к колодцу сходить с коромыслом за водой... Эти простые привычные действия помогали Алене Дмитриевне держаться, позволяли чувствовать себя живой, не сдаваться, не опускать рук.
С тех пор, как не стало Нины Ивановны - ее одинокой пожилой соседки, с которой они вместе выросли здесь, среди бескрайних полей, дружили с самого детсва , больше семидесяти лет, с которой обе наотрез отказались покидать родную деревеньку и решили доживать свой век там, где родились и выросли - жизнь Алены Дмитриевны стала просто невыносимо тоскливой и беспросветно одинокой.
- Бабуль, ну перестань уже упрямиться, - каждый раз, все, как один, уговаривали ее внуки, которые поочередно приезжали каждую неделю, привозили старушке продукты и все необходимое для более-менее комфортного существования, - Бросай ты свою деревню! Поехали в город, там и условия все есть, вода, газ, канализация, в конце концов! Ну что ты вцепилась в этот дом, в самом деле? За что ты здесь держишься?
- Нет, мои дорогие! - тихо, но твердо отвечала старушка, глядя прямо в глаза этим современным, молодым, пышущим жизнью и здоровьем мужчинам и женщинам, - Где родился - там и сгодился! Здесь мне матушка моя жизнь подарила, здесь я мужа своего, деда вашего, встретила, здесь ваших отца с матерью родила - здесь и дни свои закончу, вот так! И по хо ро ни ли чтоб меня рядом с Прошей моим, с Прохором Кузьмичом, это вам мое завещание! А дальше уж - хоть трава не расти! Хотите - приезжайте сюда, дом в порядке содержите, да хотя бы летом детишек на свежий воздух вывозите. А не хотите - Бог вам судья! Пусть пропадает!
Такие разговоры неизменно заканчивались слезами, у Алены Дмитриевны повышалось давление, кололо где-то в подреберье, и в конце концов, опасаясь за здоровье обожаемой всеми матери и бабушки, дети и внуки отступились, оставили её в покое. Однако ж, не бросали старушку, проведывали, привозили продукты и следили, по мере сил, за домом - где поправить, где подлатать.
- Чем бы дитя не тешилось, - вздыхала дочь Алены Дмитриевны, Марина, - Хочет - пусть живет. Мама заслужила право поступать так, как считает нужным. Нас с Серёжей вырастила, в люди вывела, все, что смогли они с отцом - все нам дали. Так что, деревня, так деревня! Ничего, придется потерпеть и помочь.
Разговоры о переезде затихли на несколько лет, но после с м е р т и Нины Ивановны возобновились вновь, стали ещё более требовательными, настойчивыми.
- Ну как ты тут одна, мама? - строго отчитывал ее, словно неразумное дитя, старший сын, Сергей, сам уже дважды дед, - Брось дурить, поехали в город! Ну что ты тут будешь делать, с ума от одиночества сойдешь! Раньше вы с бабой Ниной хоть приглядывали друг за другом, а теперь что? Заболеешь, станет плохо - даже помочь некому, связь-то у вас тут через раз ловит.
Его поддерживали и дочь Алены Дмитриевны, и внуки, однако старушка твердо стояла на своем - не поеду , и все тут! Разговор окончен.
Это было летом, и тогда она, в самом деле, думала, что справится, что все у нее будет хорошо. Да и как было не думать? Дети с внуками гостили попеременно, привозили правнуков, дом словно ожил в те тёплые летние месяцы, был наполнен радостными голосами, шутками, смехом. Каждый что-то делал, старался помочь, детвора носилась по двору и пустынной улице - и на какое то время Алене Дмитриевне даже показалось, что ее родная деревенька вновь наполняется жизнью.
Вечерами она сидела на лавочке возле своей старенькой деревянной избушки, смотрела на соседские дома, пустые, заброшенные, поросшие лопухом и крапивой, - и чудилось ей, что слышит она молодые задорные голоса своих односельчан, что вновь вьется дымок над почерневшими от времени трубами, что светятся желтым тёплым светом оконца...
Слышалось ей мычание коров, возвращавшихся под вечер из стада, веселый звонкий смех парней и девушек, спешащих в клуб, задорная мелодия баяна, лай собак да голосистый заливистый крик петухов.... На душе становилось тепло и хорошо, и мечтала старушка в то время лишь об одном - вот бы сделать так, чтобы вновь возродилось село, чтобы вернулись в него люди.
Но лето кончилось, отпуска и каникулы тоже подошли к концу, и настали для Алены Дмитриевны тоскливые и однообразные серые будни. Родные теперь приезжали редко, всего лишь в неделю раз, да и то по-очереди и ненадолго, чтобы засветло успеть вернуться обратно в город. А кроме них никого на много километров не было вокруг, разве что раз в месяц навещала ее почтальонка, привозила пенсию, которую и тратить то было решительно некуда.
На душе у пожилой женщины с приходом осени сделалось тоскливо и тяжело, да и погода, словно в насмешку, подливала масла в огонь: солне не показывалось неделями, небо затянули низкие темные тучи, а дождь то и дело принимался хлестать, как из ведра, превращая единственную, связывавшую деревню с большим миром, дорогу в жидкое грязное месиво.
- Ничего, Мура, уж ноябрь, скоро, авось, морозец ударит, снежком все укроет - станет веселей, - приговаривала Алена Дмитриевна, хмуро глядя в окно и поглаживая серую свою любимицу, - А там, глядишь, и Новый год, праздники, дети приедут, внучата, елку поставим...
Самыми тяжелыми для старушки были вечера - одинаковые, похожие друг на друга, словно братья близнецы, тоскливые и безрадостные, они тянулись в ту осень бесконечно долго. Переделав за день все свои нехитрые дела, пожилая женщина усаживалась в кресло с вязанием, но мысли ее были далеко....
Воспоминания проносились перед глазами, словно перелистывались страницы старой, давно забытой книги - книги ее жизни.
Вот они, орава местной ребятни, гурьбой стоят у магазина - ждут, когда же дородная продавщица, тетя Тоня, откроет, наконец, двери. Ей сегодня привезли аж целую машину разного товара, и сейчас детворе не терпелось узнать, что же там интересного скрывается во всех этих многочисленных коробках и свертках?
А вот и первый класс, линейка. Стоят малыши, вчерашние дошколята, испуганно-радостные, нарядные, с букетами пестрых астр, гладиолусов и других садовых цветов, которые рано утром срезали заботливые руки матерей.
Вот и первая учительница их - Мария Семёновна. Добрая, ласковая, с тёплым лучистым взглядом - прямо, как мама.
Давно её нет в живых, покоится на местном к л а д б и щ е. Пока были силы, убирала Алёна Дмитриевна ее м о г и л к у, к своему Прохору приходила, да уж и заодно....
Одинокая была их учительница, ни мужа, ни деток у нее не было. Да и сама приезжая, издалека - некому навестить ее, некому помянуть.
А теперь уж силы не те, не может больше Алена Дмитриевна заботиться о маленьком земляном холмике с покосившимися от времени крестом. Рада бы - да куда уж! Сама, не ровен час скоро рядом ляжет, чует сердце, что недолго уж, близится срок.
- Брось, Алёна! - ругает сама себя старушка, - Не время тебе ещё! Пока ты жива - жива и деревня, слышишь? Ты - память ее, последняя надежда. Так что живи себе знай, авось, и получится что-нибудь, авось, и дождёшься светлого дня, когда вновь придут сюда люди. Тогда уж и п о м и р а т ь будет не жалко!
ПРОДОЛЖЕНИЕ
Друзья, если вам понравился рассказ, подписывайтесь на мой канал, не забывайте ставить лайки и делитесь своим мнением в комментариях!
Копирование и любое использование материалов , опубликованных на канале, без согласования с автором строго запрещено. Все статьи защищены авторским правом