– Мам, хризантемы белые зачем? Он жёлтые любил.
Тамара даже не обернулась. Стояла у гроба, поправляла ленту на венке и разговаривала по телефону. Одной рукой прижимала трубку к уху, другой расправляла складку на атласной обивке.
Я повторила громче:
– Жёлтые, мам. Как подсолнухи. Он всегда говорил.
– Лида, не начинай, – бросила она, прикрыв микрофон. – Белые красивее.
Мне было тридцать два. Бухгалтер в строительной фирме, съёмная однушка на Щёлковской. Каждый месяц я ездила к деду в Бирюлёво – два часа в одну сторону. И я знала, какие цветы он любил. А мама – нет.
Геннадию Павловичу был восемьдесят один год, когда сердце остановилось ночью. Нашла соседка Антонина Васильевна – приносила молоко по утрам. Позвонила мне, не маме. Мой номер был приклеен к холодильнику скотчем, а мамин – нет.
На похоронах Тамара распределяла задачи, ругалась с работниками кладбища, три раза пересчитала деньги за оградку. Валерий, мамин младший брат, стоял в стороне и курил. Глаза красные, но не от слёз.
Его жена Зинаида сидела на лавочке в чёрном пальто, листала телефон и время от времени поднимала голову с таким выражением, будто оценивала стоимость гроба.
Я стояла у ограды и смотрела на дедовы руки. Сухие, с коричневыми пятнами. Он шутил, что это карта мест, где побывал. Водил пальцем – вот Крым, тут Кавказ, а эта штука похожа на Байкал.
– Лида, речь будешь? – спросила мама. – Коротко. Люди мёрзнут.
Январь. Минус девятнадцать. Я хотела сказать многое, но посмотрела на эти лица и поняла – говорить не для кого.
– Спасибо, дедуль. За всё.
Тамара кивнула и повернулась к распорядителю.
После кладбища – поминки. Кафе у метро, двадцать человек. Кутью готовила сама, по бабушкиному рецепту, который дед мне продиктовал на кухне в своей клетчатой рубашке.
На поминках мама сидела во главе стола. Валерий пил и не закусывал. А Зинаида разговаривала с какой-то тёткой про цены на жильё: «Ну двушки от восьми уходят, если ремонт свежий – до десяти».
Меня мутило, но я молчала. Поминки – не место.
Потом Тамара подошла, когда я собирала тарелки.
– Слушай, надо поговорить. Насчёт квартиры.
Три дня. Всего три дня прошло.
– Мам, может, не сейчас?
– А когда? Коммуналку платить надо. И Валера ключ просит.
Я прикусила губу – привычка с детства. Мама всегда говорила «перестань, некрасиво», а я не могла.
– Хорошо. Поговорим.
***
Через три дня мы сидели в дедовой квартире – я, мама и Валерий. Зинаида приехала сама, без приглашения. Устроилась в дедовом кресле, перекинула ногу на ногу:
– Ну что, продаём?
Мама села за стол, достала блокнот – она всегда носила блокнот, записывала расходы до рубля.
– Значит, так, – сказала Тамара. – Двухкомнатная. Рынок – девять миллионов, если быстро. Наследники первой очереди – я и Валера. Пополам, по четыре с половиной.
Она произнесла это тоном, каким зачитывают объявления на доске – сухо, буднично. И ни разу не посмотрела на меня.
– А я? – спросила я.
– Ты – что?
– Я тоже наследница. Внучка.
– Внуки наследуют, если родитель умер. Я жива.
– Я знаю закон, мам. Не про это. Я спрашиваю – а меня ты спросила, что я думаю?
Тамара захлопнула блокнот.
– А что ты думаешь? Что квартиру надо сохранить?
– Я думаю, что прошло три дня. А вы уже считаете миллионы.
Зинаида фыркнула:
– Извини, что жизнь продолжается.
Я не ответила ей. Повернулась к Валерию:
– Дядь Валер, ты помнишь, что дед тебе за семь лет дал?
Зажигалка в его пальцах замерла.
– Какие суммы?
– Он рассказывал мне каждый раз, когда я приезжала. Валерка опять звонил, опять просил. Десять тысяч тут, двадцать там, на ремонт машины пятьдесят. Он записывал в зелёную тетрадку, столбиком, с датами. Восемьсот тысяч за семь лет.
Валерий побагровел. Зинаида выпрямилась.
– Враньё, – сказала она.
– Тетрадка на полке. Над холодильником.
– Лида, прекрати, – вмешалась мама. – Дарил – значит, хотел.
– Не дарил, мам. Одалживал. И ни копейки назад. Восемьсот тысяч – его пенсия за два года.
Тамара поджала губы – она всегда так делала, когда понимала, что я права, но признавать не собиралась.
– Квартиру делим пополам. Точка.
– А дед? Его кто-нибудь спросил?
Тишина.
– Ноль, – сказала я. – За четыре года ты ни разу не приехала, мам. А я моталась сюда каждый месяц, двенадцать раз за год. И вот вы сидите в его кресле и делите метры.
Мама встала.
– Хватит. Квартиру освободить за неделю.
Ушла. Валерий за ней. Зинаида задержалась в прихожей:
– Ты слишком умная, Лида. Это тебя погубит.
Дверь закрылась. Я осталась одна. На подоконнике – кактус, который дед поливал по средам. На стене – часы с кукушкой, подарок бабушки. Кукушка давно сломалась, но он не убирал – привык.
Я села на кровать и заплакала. Не из-за квартиры. Из-за того, что на похоронах не было жёлтых хризантем.
***
Через неделю я приехала и не узнала квартиру. Шкаф пустой. Стулья исчезли. Ковёр свёрнут у двери. Фотографии сняли. Полка голая.
Постель. Матрас без белья. Подушки нет.
Позвонила маме:
– Где вещи?
– Выбросили. Старьё, моль да пыль.
– Всё?
– А что хранить?
Поехала к контейнерной площадке – за углом, две минуты ходьбы. Баки, мешки, сломанная табуретка.
И пакет. Большой чёрный, перевязанный бечёвкой. Я узнала – дед всегда перевязывал бечёвкой, а не завязывал. Привычка с завода.
Развязала. Простыни. Наволочки. Шерстяное одеяло, в которое я куталась в десятом классе. Подушка – синяя, с вмятиной от головы.
А под простынями – клетчатая рубашка. Поднесла к лицу. Табак, мятный чай и что-то, чему нет названия.
Пальцы сжали ткань так, что ногти впились в ладони. Я стояла на морозе у мусорных баков. В пятнадцати метрах – его окна, из которых всё вышвырнули.
Забрала пакет.
Дома стирала рубашку и плакала. Повесила сушиться, стала разбирать остальное. Простыни пожелтевшие, наволочки с пятнами, одеяло с дырой.
Потом взяла подушку. Стала снимать наволочку, расстегнула молнию – и замерла.
Между наволочкой и подушкой лежал конверт. Белый, почтовый, заклеенный. На нём корявым дедовым почерком: «Лидке. Прочитать когда помру».
Руки дрожали так, что порвала край. Два листа. Первый – тетрадный, в линейку, исписанный с обеих сторон. Второй – из блокнота, сложенный вдвое.
Первый лист. «Я, Воронцов Геннадий Павлович, тысяча девятьсот сорок четвёртого года рождения, проживающий по адресу» – и дальше адрес, и слова, как в завещаниях. Составлено от руки, октябрь двадцать пятого. Квартира – мне. Не Тамаре. Не Валерию.
Перечитала трижды. Взяла второй листок.
«Лидка. Ты одна приезжала. Тамара за четыре года ни разу. Валерка только за деньгами. Восемьсот с лишним тысяч, я считал. Ты привозила лекарства, чинила кран, слушала байки. Хочу, чтобы квартира была твоя. Может, хоть не будешь по съёмным мотаться. Записал как положено. Прости что не к нотариусу – не дойти уже. Целую, дед.»
Я сидела на полу. За окном темнело. Рубашка на батарее почти высохла.
Он знал. Понимал, что не придут. Записал и спрятал в подушку – может, думал, что заберу. А может, просто некуда было больше.
А они выбросили подушку на второй день.
***
Два дня не спала. На работе сводила цифры, а в голове – одно.
Позвонила юристу. Рукописное завещание имеет силу, если суд подтвердит подлинность. Экспертиза почерка, свидетели дееспособности, нотариус. Сложно, но можно.
И всё это время – дедов голос. Декабрь, последний приезд. Кухня, рубашка, кружка.
– Лидка, я тут кое-что написал, – сказал он. – Потом найдёшь.
– Что написал?
– Всё записал. Как положено.
Не переспросила. Решила – про тетрадку с долгами. А он – про завещание. И это «потом найдёшь» звучит до сих пор.
На третий день я решила.
Поехала в Бирюлёво. Ключ у меня был – дед дал три года назад, когда перестал слышать звонок. Зашла в пустую квартиру. Кактус на подоконнике – единственное, что осталось. Колючий, никто не захотел выносить.
Полила. Достала телефон, вызвала слесаря.
Сорок минут. Новые замки, четыре ключа.
Стояла в прихожей с ключами в руке, и сердце колотилось так, что слышала стук в висках.
Потом к нотариусу. Положила конверт на стол:
– Завещание деда. Рукописное.
Нотариус прочитала, посмотрела поверх очков:
– Понимаете, что нужно подтвердить в суде?
– Понимаю.
– Другие наследники будут оспаривать.
– Понимаю.
В машине позвонила маме.
– Мам, я была у нотариуса. Подала завещание. Квартиру дед оставил мне.
Пауза.
– Какое завещание?
– В подушке нашла. Которую вы выбросили.
Голос стал другим – низкий, с металлом:
– С ума сошла?
– Это его почерк.
– Мой отец никогда бы не оставил квартиру внучке в обход дочери.
– Он так решил, мам. Не я.
– Что ты сделала?
– Подала документы. И поменяла замки.
Тишина. Три секунды. Пять.
– Ты. Поменяла. Замки.
– Да.
Сначала всхлип, потом крик. Предательница, змея, подделка, тюрьма. Я держала телефон на расстоянии и смотрела в окно. Во дворе ребёнок в красной куртке лепил кривого снеговика и смеялся.
– Мам, – сказала я, когда она остановилась. – Прочитай записку. Четыре года. Восемьсот тысяч. Ноль визитов. Он всё посчитал.
Отключилась.
Через пять минут – Валерий:
– Что творишь? Тамара рыдает.
– Завещание настоящее, дядь Валер.
– Он ничего не говорил!
– Тебе – не говорил. Ты звонил только за деньгами.
– Подло.
– Подло – выбросить подушку отца на помойку через день. Не проверив.
Трубку положил. Я поехала домой. Купила чай – грузинский, в жёлтой пачке. Заварила, села на кухне.
Может, надо было поговорить сначала. Показать, объяснить. Не менять замки – жёстко. Может, мама бы поняла.
Но я вспомнила телефон у гроба, подсчёт за оградку, разговор про цены на поминках. И четыре года тишины.
А дед сидел один, в рубашке, и прятал конверт в подушку.
Чай остыл. Горький. Без сахара. Как он пил.
***
Через неделю – Зинаида. Спокойно, деловым голосом:
– Давай по-нормальному. Рукописное завещание без нотариуса – несерьёзно. Суд отменит.
– Закон допускает.
– Закон допускает, суд решает. Внучка, не наследник первой очереди, «нашла» бумажку на помойке. Понимаешь, как это выглядит?
Выглядело паршиво. Но почерк дедовый – «д» с длинным хвостиком, «ж» как снежинка.
– Ничего не подделывала.
– Не говорю. Говорю – проще договориться. Пятнадцать процентов. Миллион триста.
Откупные. Как будто дедово слово стоит пятнадцать процентов.
– Нет.
– Тамара – твоя мать.
– А он – её отец. Она четыре года не приезжала.
Голос жёстче:
– Пожалеешь.
– Пусть.
Отключилась. Я достала из шкафа дедову рубашку. Поднесла к лицу – порошок, но казалось, что где-то за ним ещё мятный чай.
Нашла адвоката. Специалист по наследственным делам. Консультация три тысячи, дело – семьдесят. Для бухгалтера – много. Заплатила.
Она изучила документы:
– Шансы есть. Экспертиза подтвердит. Свидетели – соседи, врач. Сложнее, что нашли не у нотариуса. Но практика есть. Готовьтесь, что давить будут сильно.
– Готова.
***
Прошло два месяца. Нотариус приняла завещание. Экспертиза назначена. Соседка подтвердила – дед до последнего дня сам ходил в магазин и разгадывал кроссворды. Терапевт – что на учёте не состоял.
Мама молчит. Второй месяц. На день рождения – тишина. На Восьмое марта – тишина. Написала: «Мам, с праздником». Прочитано, без ответа.
Валерий подал встречный иск. Его адвокат утверждает, что дед «был подвержен влиянию». Моему влиянию – той, что привозила лекарства и чинила кран.
Зинаида звонит раз в неделю с новым предложением. Двадцать процентов, двадцать пять, «давай хотя бы комнату». Каждый раз – нет.
А я хожу на работу, плачу адвокату. По субботам – в Бирюлёво, поливать кактус. Сижу на дедовой кухне в его рубашке – клетчатой, до колен. Пью чай. Молчу.
Родня считает меня предательницей. Может, кто-то из вас тоже так думает – замки сменила, нотариуса нашла, адвоката наняла. Ни слова заранее.
Но я держу записку. «Лидка, ты одна приезжала».
Надо было отдать квартиру маме и Валерию – по-тихому, по-родственному? Или дед имел право решить сам?
Перегнула я – или он знал, кому доверить?