Когда-то выцветшие, а в девичестве тёмно-зелёные электрички сейчас исчезли. Я почему-то был уверен, что меня заберёт с перрона именно такая, но её не оказалось. Неприятности вообще начались прямо с вокзала. Кстати, какое интересное слово неприятности. Вот приятности, будто не существуют, а неприятности постоянно встречаются.
Так вот вокзал. Я зашёл туда, где раньше был буфет с непереносимым желанием купить пирожков с повидлом, но их не было. Когда-то были, яркие, жаренные в масле с вкусным тестом и ещё тёплым повидлом, аж слюна во рту собралась, но сейчас не было.
- И не бывает - Так сказала уставшая продавщица с лицом селёдки. Они почти всегда уставшие. С самого утра. При приёме на работу видимо это одно из требований.
Настроение из-за пирожков сразу испортилось, а дальше уже я увидел электричку, которая меня поджидала на платформе. Настроение она не улучшила. Мне представлялось, что, покупая билет на самолет, я приобрел вместе с ним билет в детство. Ну, хорошо, может быть, детство меня и не интересовало, но уж в подростковом возрасте можно же оказаться? Тем более за такую цену.
Сиденье в электричке было мягким, на таком играть в карты неудобно. Да и грызть семечки тоже. Неудобно в том плане, что даже хитрые деревенские пацаны, с которыми я вырос, смутились бы. На деревянных лавках, от которых затекала спина у моей бабули, это смотрелось естественнее. Так же как открытые бутылки пива и курение в тамбуре. Всё вместе это было гармонично.
Теперь в электричках пиво никто не пил и тем не более не помышлял курить в тамбуре. Это странно. В том времени, куда я настойчиво пытался попасть, садясь в самолёт и приехав потом на вокзал, наряды милиции, состояли из мужиков. Теперь была полиция с хрупкими девушками, которых хотелось приглашать на танцы. Впрочем, кого я обманываю? На танцы я бы их приглашать не стал, а повёл бы в ресторан. Там бы мы обязательно заказывали что-то из моего любимого раздела в меню. Оно было бы сладким и невкусным одновременно. Через какое-то время вкус перестал бы иметь значение.
- Следующая станция Светлая жизнь. – Нет, светлой жизнь была когда-то давно. Наверное, в то время, когда лавки ещё не перестали быть деревянными. Что-то важное тогда мне светило то ли сверху, то ли изнутри. Теперь оно потускнело.
А вообще называлась так не станция, а озеро. Станции название перешло в наследство. Дальше посыпались места с никому и ничего не говорящими названиями. Стишь, Пилатовка, 406 километр, 408 километр.
Все эти платформы как их называл хрипящий голос, я помнил с детства. Вот здесь раньше во дворе вокзала росла огромная сосна. Там стоял заброшенный склад. Тут весной всегда пасся одинокой теленок. Вслед пробегавшей мимо электричке он громко и отчётливо выдавал своё «Му». Я мог ориентироваться и без объявлений.
Маршрут был даже не изучен. Он являлся частью меня. Да и вся волшебная география нашей огромной страны укладывалась в него. Я знал, что если поехать дальше, то будет Курск, Белгород и Харьков. Если отправиться в другую сторону, то пронесётся Тула и дорога упрётся в Москву. За Москвой тоже что-то было, обязательно было, но меня это не интересовало.
Еропкино, Змиёвка, 418 километр. Вот это было важно.
Конечно же, я знал, что вокзал покрасили. Тем более я же бывал в родном посёлке до этого. До всего этого, что сейчас лезло отовсюду как дождевые черви ночью. Но самолет, поездка на новом поезде с беззаботным названием «Ласточка» и последующая электричка продолжали обманчиво создавать иллюзию, что я смог купить билетик в прошлое.
Мне было нужно не так уж много. Хватило бы одного дня и возвращения всего-то на 25 лет назад. Почему-то мне не приходило в голову, что хорошо бы оказаться со своими знаниями триста лет назад и рассказывать людям, что и как делать. Не было у меня желания, и оказаться в позапрошлом столетии. Ну что я бы там делал? Верхом ездить я не умел, соху от плуга отличил бы, но как пользоваться не знал. Скорее всего, меня где-нибудь пристрелили бы как полоумного мужика, который рассказывает сказки о крушении могучей страны. Или двух стран. В лучшем случае меня могли бы водить на верёвке и показывать людям. Толпа бы хохотала и тыкала в меня пальцем.
Сейчас мне всего-то хотелось попасть в свою юность. В ту юность, где вокзал был не серого, а вылинявшего изумрудного цвета.
Естественно, если это может быть естественным, вокзал был традиционно серым, как и всё у наших железных дорог.
- Пойдём? Чего ты задумался? – Я приехал с женой, своими детьми. Сын и дочь. В таком порядке они и появились. О них я ни разу ничего не рассказывал. Не потому, что нечего. Наоборот есть. Но нужных слов найти я каждый раз не могу. И о жене не могу. Помню, как мне как-то приснился сон будто бы мы не вместе. Я проснулся в противном и скользком ужасе. Ничего страшнее я ещё не видел. Жадно вдохнул воздух. Присмотрелся в темноте – она рядом. Нет, это сон. Приобнял и долго потом не мог заснуть.
Это было ещё до того, как всё началось.
По привычке я достал свой телефон и начал его теребить. Мне никто не звонил, и никто не писал. У меня давно появилась привычка ставить режим без звука. У многих тоже теперь есть такая привычка. Смешные и шумные рингтоны остались в позапрошлом десятилетии. Люди стали менее шумными. Будто спугнуть боятся чего-то. Телефонами разве что пользуются чаще. Уткнуться в экран и листают там новый дивный мир.
Мелькнула мысль залезть в ленту новостей, но зачем? Смотреть бесконечный поток из каких-то каналов я мог и дома. Тем более каналов развелось много. Какие-то ополченцы, офицеры запаса, диванные воины, нелегитимные резиденты и прочий миг. Тот, который между прошлым и будущим. Выкинуть бы всё это к чёртовой матери и вернуться на 25 лет назад. К сожалению, туда билетиков не продавали.
Мы приехали на майские праздники. Я люблю это время ранней весны больше всего. Нет, осень тоже ничего. Если бы я сочинял стихи, то это был бы их сезон. И зимой интересно. Хорошо завалиться к кому-то в гости, жарить шашлыки на улице, переминаться с ноги на ногу, хохотать, отламывать сосульки, шутливо закусывать ими, а потом заиндевевшими руками заливать себе что-то в горло и жадно тыкать вилкой в какой-нибудь салат или колбасу.
Ещё есть лето, но летом жарко. В мае же всё словно только начинается.
Точно такая же погода стояла в году, где было три ноля. Вроде бы и не так давно, а целая вечность назад. Или две. В теории я приехал помогать сажать картофель, но кого я хочу обмануть? Я приехал на майские выходные гулять с друзьями, сидеть на пруду, давиться невкусной самогонкой и заниматься всем тем, чем и положено заниматься в нежном возрасте. Для приличия я лопату, конечно, подержал в руках, но стрелка компаса в голове давно уже тыкала, что пора выдвигаться. Она же показывала мне направление.
Если посмотреть на посёлок сверху, то можно увидеть, что он весь нанизан на одну длинную улицу. У неё есть ответвления, но их немного. Поводив курсором мышки, кто-нибудь задастся вопросом – что там делать? Жители больших городов часто задают такие вопросы.
Я ответ хорошо знал. Жить.
Дорога к дому бабушки лежала когда-то по тропинке. Сошёл с платформы и идёшь вдоль железной дороги. Пройдёшь общественный туалет с системой дырка в полу. Дальше будет заброшенный сольный. Мы так называли склад, где хранилась соль. Я помню время, когда внутри были натуральные горы соли. Потом склад бросили и соль оттуда сначала украдкой, а потом и вовсе не таясь, начали выносить местные жители. Дальше шли склады, которые формально охранялись, но никто не запрещал нам играть в догонялки. Да и охранять там было нечего. Зайдёшь в пустой подвал, крикнешь в темноту, а там только эхо бьётся головой о стены. Следом шёл лязгающий пункт приёма металлолома, ну и наконец, улица, где я вырос.
Это был невообразимо огромный и нереальный мир. Только сейчас подсчитав в уме, я понял, что состоял этот мир из трёх домов на несколько семей. И ещё чуть поодаль возле переезда стоял четвёртый, но его никто не считал четвертым. Это была уже какая-то чужая территория. Там жила семья Анечки, которая работала на переезде. Хотя какая она мне Анечка? Это была взрослая тетка, у которой было то ли трое, то ли четверо детей и все от разных мужей.
Если три дома железнодорожников имели защиту от железной дороги в виде оврага, то дом Анечки стоял вообще впритык к ней. В окно руку высунь и сможешь по проносящемуся мимо поезду пальцем проскрести. Наверное, можно было бы даже успеть написать неприличное слово. Может быть, рукой и не дотянешься, но палкой из форточки потыкать в поезд можно было бы точно.
Дети Анечки ходили все какие-то грязные и с ними я не общался. Да, трое их было. Два брата примерно мои ровесники и маленькая девчонка. С девчонкой общалась моя маленькая двоюродная сестра. Они играли в свои куклы, лепили кулички из песка и занимались прочими важнейшими в детстве вещами.
Сестра как-то рассказывала, как один из братьев нечаянно разлил на сестру бензин. Откуда и зачем, кстати, у них взялся бензин? Мопеда там не было точно ни у кого. Тем более не было машины. Анечка на это едко заметила – Ну давай, сожги её на хрен. Почему-то эта история даже в юности меня поразила своей нелепостью. Мы тогда хохотали с моей сестрой, хотя сейчас перебираю этот бисер из воспоминаний и ничего смешного не вижу.
Сольный склад снесли в нулевых. Он долго пустовал, сначала мы там играли в свои злые игры, потом туда бегали курить другие маленькие и непослушные дети, но я тогда уже курил не таясь. И точно не считал себя ребёнком.
Пустующие склады вдруг обросли сторожем и собаками, а потом там настроили заборов. На заборах повесили колючую проволоку. Такая проволока называется егоза. Сверху егоза, а из-под забора заходится истеричным лаем сначала одна собака. Потом к ней присоединяется свора. Не захочешь такое соседство на тропинке.
Тропинка заросла и все стали ходить по той самой единственной улице, на которую нанизан посёлок.
Бабушка рассказывала, как в детстве бегала смотреть на проходящие поезда. Она выросла не в посёлке, и до железной дороги надо было идти несколько километров. На поезда смотрели примерно, как на кино.
Моя бабушка когда-то была ребенком. Едва ли я могу себе это представить. Потом она выросла и вышла замуж. Её муж, то есть мой дед был железнодорожником. Вся жизнь у неё и прошла рядом со шпалами, грохотом проезжающего мимо поезда и голосом, объявляющим, по какому пути будет движение.
- Внимание поезд. По третьему пути. По четвёртому пути - Откликалось эхо.
- Добегалась смотреть на поезда — Это бабушка сама так говорила с улыбкой. За этой фразой крылась целая огромная и уже прошедшая жизнь. Тут снова вспоминается вопрос, который задают жители больших городов.
- Что там делать? — Вот моя бабуля нашла, что делать в посёлке. Жить.
Никакой связи между ней и правнуками нет. Ей хочется, чтобы была. И мне хочется, но я понимаю, что это невозможно. Мы живём слишком далеко и для детей поездка в посёлок это что-то такое, что надо перетерпеть. Там древний человек какого-то невероятного возраста будет задавать вопросы об учёбе, обязательно поинтересуется, не обижает ли кто, будто может защитить и посетует на то, что её потомки худые. Потом мы уедем. Никакой связи у детей нет и с посёлком. Для них это просто набор домиков, которые они видят раз в год.
Вот что они запомнят? Жужжание шмеля у привокзального магазина? Понурых одуванчиков, сочно сияющих как цыплята? Точно запомнят, что в электричке, которая нас привезла плохой интернет. Ещё могут запомнить бескрайние поля видные сквозь немытое окно. Электрички поменялись, а стёкла у них всё точно такие же, как и в моём детстве.
Жена нарезала салат. Для неё, как и для меня, салат — это помидоры, огурцы, оливки, зелёный лук. Отдельно можно потереть свеклу с чесноком. Допускаются помидоры с сыром. Для бабушки салат это тяжёлая закуска, которой надо накормить мужика после работы. Как это салат без колбасы и майонеза? Нашей травой мужика не накормишь. Да и если будет пить тягучую, холодную самогонку запьянеет быстро. А пить он будет, в деревне так принято.
Пьяных бабушка не переносила.
- Гляди-ка, сколько блюд, а есть нечего – Рассмеялась, глядя на наш стол. Сама она уже так быстро готовить не может. Годы своё взяли. Поужинав, не удивилась, что мы с женой ничего не стали пить. Лишь дежурно отругала, что я так и не окрестил детей. Это был старый и нудный разговор, от которого я как обычно скрылся на улицу с сигаретой.
Двор у бабушки сквозной. Через одну калитку можно выйти на ту самую единственную центральную поселковую улицу. Мы по ней пришли. Вторая калитка выведет к железной дороге. Справа те самые домики, которые казались мне огромным миром. Слева стоял дом Анечки, но его снесли и на переезде больше никто не живёт. Когда был дом, он казался мне большим, а теперь по остаткам фундамента угадываются три комнаты и крыльцо. Вон там, где растёт крапива, наверное, спала Анечка с дочкой и своими постоянно меняющимися мужиками, вот тут среди чертополоха была комната братьев. Туалет точно был на улице. Его почему-то сносить не стали. Ещё поодаль есть заброшенный колодец. В моём детстве оттуда набирали студеную воду. Я её пил прямо из ведра.
За железной дорогой видна подстанция, питающая сам посёлок и окрестности. В детстве мы туда ходили собирать яблоки, не боясь трансформаторов, где стрекотало невидимое электричество. Несколько месяцев назад в подстанцию прилетел беспилотник. Бабушка думала, что форточку вырвет от взрыва. До её дома дошла только ударная волна, а в домах через железную дорогу повыбивало стёкла. Света не было всю ночь. Теперь это стало реальностью, от которой захватывает дух.
Я выкинул окурок за забор, в кювет, отделявший железную дорогу от домов, и задумался, когда это всё началось. Ещё вчера мы проводили олимпиаду, чемпионат мира по футболу, забор из тяжелых плит, в конце концов, поставили вокруг подстанции – в детстве он был деревянный. А теперь по вот этой железной дороге едут составы, груженные БМП, танками, пушками и щебнем для возведения укреплений. Едут туда, в сторону Курска, на юг. В подстанцию же прилетают беспилотники.
Ничего подобного 25 лет назад я представить себе не мог даже в страшном сне. И нет, началось это не в феврале 2022 года. Тут придётся отматывать время назад. Хотя когда-то в другой стране покрывшейся пылью и небылицами снимали фильм «Время, вперед!». Тогда смотрели в будущее, теперь мы постоянно оглядываемся. Где же мы не туда свернули? Вместо ответа голос из громкоговорителя доложил, что пригородный поезд прибывает на вторую платформу.
