Глава 6. Чужие вещи
Михаил пришел через два дня. Анна уже и не ждала, решила, что спугнула человека своей навязчивостью, и даже немного успокоилась на этот счет. Но в субботу утром раздался звонок в домофон.
— Откройте, это Михаил, — раздался хрипловатый голос.
У Анны почему-то ёкнуло сердце. Она нажала кнопку, заметалась по прихожей, скидывая с вешалки свои старые куртки, пригладила волосы и только потом сообразила, что делает что-то не то. Сливается с ума. Человек пришел суп доесть, а она тут прическу поправляет.
Он стоял на пороге с большим пакетом в руках. Небритый, но глаза уже не такие пустые, как в прошлый раз. В руках пакет из «Магнита», доверху набитый чем-то.
— Я это... — он переступил с ноги на ногу. — Спасибо сказать. Вы меня тогда вытащили. Я домой пришел и думаю: надо же, живой еще кто-то есть. Добрый.
— Заходите, чего на пороге стоять, — Анна посторонилась.
На кухне он выложил содержимое пакета на стол. Там были яблоки, бананы, коробка конфет, пачка хорошего чая и бутылка вина.
— Вы чего, Михаил? Зачем так много?
— Не знаю, — честно признался он. — В магазин зашел, руки сами взяли. Вы не думайте, я не пристаю. Просто... Спасибо.
Анна посмотрела на конфеты, на вино и вдруг поняла, что очень рада его видеть. По-настоящему рада. Не потому, что он принес еду, а потому, что в квартире снова есть кто-то живой. Кто-то, с кем можно молчать, но молчать не в пустоту.
— Давайте чай пить, — предложила она. — Конфеты ваши попробуем.
Они пили чай и говорили ни о чем. О погоде, о том, что снег опять пошел, о том, что коммуналку опять подняли. Михаил рассказал, что работал всю жизнь на заводе, инженером, а завод тот давно закрыли, и он теперь на полставки сторожем в гаражном кооперативе.
— Денег мало, зато тихо, — усмехнулся он. — Книжки читаю. Там будка есть, печка.
Анна слушала и понимала, что этот чужой человек рассказывает о себе так просто и открыто, как не рассказывал никто и никогда. Даже Сергей. Сергей всегда был закрытым, говорил только о работе или о том, что нужно сделать по дому. А этот сидит, пьет чай и не боится быть смешным или жалким.
— А вы чем занимаетесь, Анна?
— В библиотеке работаю. И на танцы хожу, — добавила она и вдруг смутилась. — Для женщин элегантного возраста. Глупость, наверное.
— Почему глупость? — удивился Михаил. — Красивое дело. Танцы — это движение. Это жизнь.
Она посмотрела на него с благодарностью. Никто из знакомых не сказал о танцах ничего хорошего. Единственная кто её поддержал - Ирка. А этот незнакомый мужик сказал просто и по-доброму.
---
В понедельник на работе случилось неожиданное. Заведующая, сухая женщина лет шестидесяти, вызвала Анну к себе в кабинет.
— Анна Павловна, вы у нас работаете сколько? Двадцать лет?
— Двадцать три, — уточнила Анна.
— Да, много, — заведующая сняла очки. — Тут такое дело... Город выделил грант на молодежную программу. Нужен человек, который будет вести литературный кружок для подростков. В других библиотеках уже есть. Молодежь сейчас не читает, надо их заманивать.
Анна молчала, не понимая, к чему клонит начальница.
— Я подумала на вас, — продолжала заведующая. — Вы тихая, спокойная, дети вас не боятся. И книги любите. Возьметесь?
Анна растерялась. Она всегда сидела в тихом зале, выдавала книги, записывала читателей. Никаких кружков, никакой молодежи. Она и с собственным сыном-то общий язык потеряла, а тут чужие подростки.
— Я не знаю... — начала она.
— А вы подумайте, — перебила заведующая. — Дело хорошее. И надбавка к зарплате. Не отказывайтесь сразу.
Весь день Анна ходила сама не своя. Мысли путались. Кружок. Подростки. Господи, она даже не знает, о чем они говорят, какие у них мемы, что они слушают. Она вспомнила Кирилла в его пятнадцать — вечно недовольного, закрытого в комнате, с наушниками на ушах. Как она тогда пыталась пробиться к нему, и у неё не получалось. А теперь она должна учить чужих детей любить литературу?
Вечером, когда она уже собиралась домой, в библиотеку зашёл Михаил. Анна удивилась — она не говорила ему, где работает.
— Зашёл спросить, — объяснил он. — Вы говорили, в библиотеке работаете. Адрес я в интернете нашел. Думаю, дай зайду, книжку возьму. А то в моей сторожке читать нечего.
Анна выдала ему книгу — детектив, такие сейчас все берут, — и не удержалась, рассказала про кружок.
— И что вы переживаете? — спросил Михаил, листая книгу. — Беритесь. Чего бояться?
— Я не умею с подростками, — призналась Анна. — Я со своим не смогла.
— А вы не учите их, — сказал Михаил. — Вы просто говорите с ними. О книгах. О жизни. Они же тоже люди, только маленькие. Им, наверное, тоже поговорить не с кем.
Анна посмотрела на него и вдруг поняла, что он прав. Они тоже люди. Такие же, как она сама. Только молодые и, наверное, такие же потерянные.
— Вы мудрый, Михаил, — сказала она.
— Какой там мудрый, — отмахнулся он. — Просто старый.
---
В четверг она согласилась. А в субботу они снова пили чай на кухне, и Михаил принес свои старые фотографии. Показал жену — красивую женщину с добрыми глазами. Показал сына маленького, потом подростка, потом взрослого.
— Похож на вас, — сказала Анна.
— Ага, — кивнул Михаил. — Только характером в мать. Упрямый. Решил уехать — уедет. Я его не удержу.
Анна вдруг поймала себя на мысли, что ждет этих субботних вечеров. Ждет, когда раздастся звонок, когда на пороге появится этот небритый, уставший человек с пакетом фруктов или просто с книгой под мышкой. Ждет, когда на кухне закипит чайник, и можно будет сидеть и говорить ни о чем, но чувствовать, что ты не одна.
Она боялась признаться себе в этом. Слишком быстро, слишком странно. Чужой человек, подобранный на скамейке. Но вечером, когда он уходил, она поймала себя на том, что смотрит на дверь и улыбается.
Перед сном позвонила Ирка.
— Ну как ты, танцулька?
— Нормально, — ответила Анна. — Ир, я тут... Слушай, а бывает так, что человек приходит в твою жизнь случайно, а становится нужным?
Ирка на том конце замолчала.
— Ты про кого? — спросила она подозрительно.
— Да так... Ни про кого. Спи давай.
— Анька, да не темни! — завопила Ирка. — Ты мужика нашла?
— Спокойной ночи, Ир, — Анна нажала отбой и улыбнулась в темноту.
За окном падал снег. Большими, красивыми хлопьями. Анна смотрела на него и думала о том, что жизнь, кажется, начинает потихоньку возвращаться. Не та, прежняя, а какая-то другая. Новая. И в этой новой жизни было место танцам, странным предложениям вести кружок и небритому мужчине с пакетом яблок.
Глава 7. Кружок
Первое занятие литературного кружка было назначено на среду, четыре часа дня. Анна пришла за час, переставила стулья в читальном зале, протерла пыль, разложила на столе стопку книг, которые казались ей подходящими для подростков. Булгаков, Брэдбери, Стругацкие. Классика, проверенная временем.
К четырем часам никто не пришел.
Анна сидела за столом, смотрела на пустые стулья и чувствовала себя полной дурой. Она накрасилась, надела новую кофту, волновалась, репетировала речь — а в итоге сидит одна в пустом зале. За окном смеркалось, фонари уже горели, а подростки, видимо, нашли занятия поинтереснее, чем слушать тетку из библиотеки.
В десять минут пятого дверь скрипнула. Вошла девочка. Лет четырнадцати, в огромных наушниках, с розовыми прядями в волосах и совершенно невозмутимым лицом. Она оглядела зал, сняла наушники.
— Это кружок? Литературный? — спросила она так, будто сомневалась, что тут может быть что-то литературное.
— Да, — обрадовалась Анна. — Проходи, садись. Тебя как зовут?
— Лиза, — девочка плюхнулась на стул, закинула ногу на ногу и уставилась на Анну с вызовом. — А вы кто?
— Я Анна Павловна. Буду вести кружок.
— Ага, — Лиза кивнула и замолчала.
Анна растерялась. Она готовилась к группе, к активным детям, к дискуссиям. А тут сидит одна девочка и смотрит на неё так, будто Анна обязана её развлекать.
— Ты... любишь читать? — спросила Анна глупый вопрос.
— Не знаю, — пожала плечами Лиза. — Мать сказала, иди, хоть делом займешься, а не в телефоне сидишь.
Анна вздохнула. Мать сказала. Конечно. Никто не пришел по своей воле.
В четверть пятого пришли еще двое. Мальчик лет пятнадцати, худой, в очках, с книжкой под мышкой, и девочка, полная противоположность Лизе — скромная, тихая, в сером свитере, с косичкой.
— Здравствуйте, — сказал мальчик серьезно. — Я Паша. Это Даша. Мы можно?
— Конечно, садитесь, — Анна оживилась. Уже трое. Это уже группа.
Паша сел за стол, аккуратно положил книгу перед собой. Это был Достоевский. «Преступление и наказание». Анна удивилась — нечасто подростки добровольно читают Достоевского.
— Ты уже читаешь? — спросила она.
— Перечитываю, — поправил Паша. — В школе проходили, но там поверхностно. А я хочу понять.
Лиза фыркнула.
— Очередной ботаник, — сказала она в пространство.
Паша покраснел, но промолчал. Даша сидела тихо, теребила край свитера и не поднимала глаз.
Анна поняла, что надо что-то делать. Спасать ситуацию. Она села на стул, сложила руки на столе и сказала:
— Давайте так. Я не буду вас учить. Я вообще не знаю, как правильно вести кружок. Давайте просто поговорим. О книгах, которые вы любите. Или не любите. Или о которых хотите поговорить.
Лиза снова фыркнула.
— А о чем с вами говорить? Вы старая, книжки советские любите.
Анна почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Старая. Конечно, она старая. Ей сорок пять, для Лизы она ископаемое.
Но вдруг заговорил Паша.
— Неправда, — сказал он тихо, но твердо. — Книжки не делятся на советские и несоветские. Книжки делятся на хорошие и плохие. А возраст вообще не важен.
Лиза посмотрела на него с удивлением. Даша подняла глаза. Анна замерла.
— А ты, я смотрю, умный, — протянула Лиза. — Прям профессор.
— А ты, я смотрю, злая, — ответил Паша. — Прям как бабка из подворотни.
Анна ахнула. Лиза побагровела. Даша хихикнула. И вдруг Лиза рассмеялась. Громко, неожиданно.
— Ну ты даешь, очкарик, — сказала она. — Ладно, проехали. Давайте уже книжки обсуждать, раз пришли.
Анна выдохнула. Лед тронулся.
Они проговорили час. Паша рассказывал про Достоевского, Лиза спорила и говорила, что Достоевский — это скучно, а вот Стивен Кинг — это да. Паша морщился, но слушал. Даша молчала, но когда Анна спросила, что она любит, тихо сказала: «Поэзию. Ахматову». Лиза снова фыркнула, но как-то беззлобно.
— А вы что любите? — спросил Паша у Анны.
Она задумалась. Что она любит? Она любила много всего, но это было так давно, что она уже забыла.
— Я люблю Чехова, — сказала она наконец. — Он про людей пишет. Про обычных, негероических. Про таких, как мы.
— Как мы — это про каких? — спросила Лиза.
Анна посмотрела на неё. На её розовые пряди, на вызывающий взгляд, за которым пряталось что-то другое. Страх? Одиночество? Тоска?
— Про потерянных, — сказала Анна. — Про тех, кто ищет себя. Про тех, кто боится, что их никто не поймет.
Лиза отвела глаза. Паша задумался. Даша улыбнулась.
Когда занятие закончилось, дети разошлись. Лиза на прощание буркнула «до среды» и надела наушники. Паша кивнул серьезно. Даша сказала «спасибо» еле слышно.
Анна осталась одна в пустом зале. Сидела и смотрела на стулья, на которых только что сидели эти трое. Такие разные. Такие сложные. Такие живые.
Она вдруг вспомнила Кирилла. Ему сейчас двадцать пять. Он когда-то тоже был таким — колючим, закрытым, непонятым. А она, вместо того чтобы пытаться понять, кормила его, одевала, проверяла уроки и думала, что этого достаточно. Что любовь — это борщи и чистые носки.
— Прости, Кирюша, — сказала она вслух в пустоту. — Я правда не знала.
Домой она шла пешком, хотя было уже темно и холодно. Хотелось проветрить голову. В парке горели фонари, снег поскрипывал под ногами. Она думала о Лизе, о Паше, о Даше. О том, что в следующую среду нужно подготовиться лучше. Может, взять рассказы Чехова, почитать вслух. Или попросить их принести свои любимые книги.
Она так углубилась в мысли, что не сразу заметила знакомую фигуру на скамейке. Михаил. Сидел на том же месте, где она его нашла в первый раз, и курил.
— Вы чего тут? — удивилась Анна.
— Дышу, — сказал он. — На будке надоело сидеть. Думал, пройдусь. А вы чего так поздно?
— С работы. Кружок у меня теперь. Подростки.
Михаил посмотрел на неё внимательно.
— Светитесь вся, — сказал он. — Нравится?
— Не знаю, — честно призналась Анна. — Страшно. Но... да. Наверное, нравится.
Он кивнул, затушил сигарету.
— Проводить вас?
— Проводите.
Они пошли рядом. Молча. И в этом молчании было что-то очень правильное. То, что не требовало слов.
У подъезда Михаил остановился.
— Я завтра на смену, не приду. А в субботу можно? Я яблок куплю.
— Можно, — улыбнулась Анна. — Я курицу приготовлю.
Она вошла в подъезд, поднялась на лифте, открыла дверь. В квартире было тихо, но тишина уже не казалась враждебной. Анна разделась, прошла на кухню, включила чайник. И вдруг поймала себя на том, что напевает. Какую-то мелодию из танцев, веселую, зажигательную.
Она замерла, прислушалась к себе. Напевает. Она напевает. Господи, когда она в последний раз напевала?
— Аня, — сказала она себе вслух. — Кажется, ты оживаешь.
За окном падал снег. В окнах напротив горел свет, но Анна на них не смотрела. Она смотрела на свое отражение в темном стекле и видела женщину, которая улыбается. Немного устало, немного неуверенно, но улыбается.
— Ну здравствуй, — сказала она своему отражению. — Давно не виделись.
Глава 8. Курица
В субботу Анна проснулась рано. Солнце, редкий гость в этом промозглом ноябре, заглядывало в щель между шторами и рисовало на полу золотую полоску. Она полежала немного, прислушиваясь к себе. В теле была какая-то непривычная легкость, хотя спала она всего ничего — вчера до полуночи готовилась к следующему занятию кружка, искала рассказы, делала пометки в блокноте.
И тут она вспомнила. Сегодня суббота. Сегодня придет Михаил.
Она села на кровати и вдруг засуетилась. Курица! Она же обещала суп, но суп — это скучно. Она хотела сделать что-то настоящее. Запечь курицу целиком, как раньше. С хрустящей корочкой, с чесноком, с розмарином. Такую, от запаха которой просыпается вся квартира и сбегаются соседи.
— С ума сошла, — сказала она себе, но уже вставала и натягивала халат. — Банкет тут устраиваешь.
Но внутренний голос, тот самый, который в последнее время стал появляться все чаще, возразил: «А почему нет? Почему бы не устроить банкет? Хоть раз в жизни — для себя. И для него».
Она пошла на кухню, открыла холодильник и критически его оглядела. Курицы не было. Вообще ничего не было. Пельмени, засохший сыр, полбанки огурцов и кефир с истекающим сроком годности.
— Так, — сказала Анна решительно. — Сборы.
Она оделась быстро, наспех причесалась и выскочила на улицу. Рынок был в десяти минутах ходьбы, но сегодня она решила не экономить и поехать на автобусе до большого супермаркета, где выбор лучше.
В супермаркете было людно. Субботнее утро, закупки продуктами на всю неделю, тележки, очереди, дети, которые носятся между рядами. Анна взяла корзинку и нырнула в этот привычный, уютный хаос.
Она выбирала курицу долго и придирчиво. Перебрала штук пять, пока не нашла ту самую — не слишком большую, но и не маленькую, с упругой кожей и приятным цветом. Потом пошла в овощной отдел за картошкой, морковкой, луком. В отделе специй долго нюхала пакетики с розмарином и тимьяном, хотя дома у нее были свои, но те уже старые, прошлогодние.
— Дочка, подскажи, — обратилась к ней пожилая женщина, тыча пальцем в витрину с крупами. — Какая гречка лучше?
Анна растерялась на секунду. Дочка? Её давно никто не называл дочкой. Только в магазине иногда «девушка», да и то редко. А тут — дочка.
— Вот эта, — сказала она, показывая на знакомую упаковку. — Я всегда эту беру.
— Спасибо, дочка, — женщина улыбнулась беззубым ртом и покатила тележку дальше.
Анна пошла к кассе и всю дорогу улыбалась. Дочка. Глупость какая, а приятно.
Дома она разобрала пакеты, включила музыку — ту самую, из «Ритмов жизни», веселую, с сальсой, — и начала колдовать. Курицу она вымыла, обсушила бумажным полотенцем, натерла солью, перцем, давленым чесноком. Это движение — натирать курицу специями — оказалось до боли знакомым. Сколько раз она делала это раньше? Тысячу? Две тысячи? Для Сергея, для Кирюши, для праздников, для будней. Но сегодня всё было иначе. Сегодня она делала это не для кого-то, кто обязан это съесть и похвалить. Сегодня она делала это для человека, которому, кажется, действительно важно, что она делает.
Она засунула внутрь курицы веточку розмарина, несколько зубчиков чеснока и дольку лимона — так когда-то учила её бабушка. Картошку почистила, нарезала крупными дольками, разложила вокруг курицы, сбрызнула маслом, посолила, присыпала травами. И отправила всё это великолепие в духовку.
Когда духовка зашумела, а по квартире поплыл первый, еще слабый, но уже узнаваемый запах печёного мяса, Анна остановилась посреди кухни и прислушалась. Музыка играла, аромат разливался, солнце светило в окно. И вдруг её накрыло. Так сильно, что пришлось сесть на табуретку.
Она счастлива.
Мысль была настолько дикой, настолько неожиданной, что Анна даже испугалась. Как можно быть счастливой? У неё нет мужа, сын не звонит, работа скучная, денег мало. А она стоит в халате посреди кухни, от нее пахнет чесноком и розмарином, и ей хорошо. Просто хорошо.
— Господи, — прошептала она. — Неужели это возможно?
Она сидела и смотрела, как за окошком духовки румянится курица, как пузырится картофельный сок, и думала о том, что жизнь, кажется, возвращается к ней не через большие события, а через маленькие, незаметные вещи. Через запах запечённой курицы. Через слово «дочка» в магазине. Через предвкушение вечера, когда придет небритый мужчина с пакетом яблок, и они будут сидеть на кухне и пить чай.
К двум часам всё было готово. Анна накрыла на стол — достала ту самую скатерть, которую не доставала с тех пор, как ушел Сергей, поставила тарелки, разложила приборы. Достала свечи, поколебалась и убрала обратно. Свечи — это слишком. Это как будто свидание. А у них не свидание. Просто два одиноких человека едят курицу в субботу вечером.
Она посмотрела на часы. Михаил сказал, придет в пять. Осталось три часа. Три часа томительного ожидания, когда она уже всё переделала, а сидеть без дела не может.
Она позвонила Ирке.
— Привет. Чем занята?
— Глажу, сил нет, — простонала Ирка. — Сашка рубашки накрахмалил, как в армии. А ты чего?
— Я курицу запекаю, — сказала Анна и сама удивилась тому, как это прозвучало. Гордо, что ли?
— Курицу? — Ирка аж поперхнулась. — Ты? Сама? Анька, ты чего, заболела? У тебя ж пельменный режим был.
— Захотелось.
— Ну-ка колись, — в голосе Ирки появились хищные нотки. — На кого это ты так стараешься? Там тот мужик, про которого ты говорила?
— Ир, никто не старается. Просто человек придет в гости. Я обещала курицу.
— Ага, ага, — засмеялась Ирка. — «Просто человек». Ань, я тебя знаю. Ты мужику курицу запекаешь. Это серьезно.
— Ничего не серьезно! — возмутилась Анна. — Мы просто друзья.
— Друзья, — передразнила Ирка. — Ладно, подруга, дружи дальше. Но имей в виду: если он не оценит курицу — я ему лично голову оторву. Сколько месяцев ты ни для кого не готовила.
— Ир, отстань, — засмеялась Анна. — Всё, я побежала. У меня там салат еще не готов.
Она отключилась и поняла, что улыбается. Ирка права. Она действительно не готовила ни для кого очень давно. И это было... приятно. Волнующе. Как в молодости, когда ждешь гостей и боишься, что что-то не получится.
---
Михаил пришел ровно в пять. Как по часам. На пороге стоял с пакетом яблок, бутылкой вина и большим букетом хризантем. Цветы были простые, осенние, но такие яркие, что у Анны перехватило дыхание.
— Это вам, — сказал он и протянул букет.
— Спасибо, — Анна взяла цветы и понюхала. Они пахли осенью, землей и чем-то горьковато-сладким. — Проходите. Я там курицу сделала.
В прихожей он разулся, повесил куртку и прошел на кухню. Увидел накрытый стол, замер.
— Аня, — сказал он тихо. — Пахнет волшебно! Это надо ж, из-за меня старого, так расставались, устали наверное.
— Что вы, это так... Захотелось. — Улыбнулась Анна.
Они сели за стол. Анна разлила вино по бокалам. Подняла свой, посмотрела на Михаила.
— Давайте выпьем, — сказала она. — За... За субботу.
— За субботу, — кивнул он.
Курица была сочной, мягкой, с хрустящей золотистой корочкой. Картошка пропиталась мясным соком и таяла во рту. Михаил ел молча, сосредоточенно, и Анна видела, как ему это нравится. Он даже закрывал глаза, когда жевал.
— Это божественно, — сказал он наконец. — Я такое... Я лет двадцать такого не ел. Жена моя не любила готовить. Она больше по салатам была. А мясо... мясо я сам делал, но редко. А тут...
Он замолчал, отвернулся к окну. Анна поняла, что он сейчас думает о жене. И не стала мешать.
— Я ее часто вспоминаю, — сказал Михаил тихо. — Особенно когда что-то вкусное ем. Она бы оценила вашу курицу.
— Спасибо, — Анна улыбнулась. — Передавайте ей привет.
Михаил посмотрел на неё удивленно, потом кивнул.
— Передам.
Они пили вино, ели курицу и говорили. Обо всем и ни о чем. Михаил рассказал, как в молодости работал на Севере, вахтами, и как там кормили отвратительно, но зато платили хорошо. Анна рассказала, как впервые попала в библиотеку в пять лет и с тех пор не может без книг. Оказалось, что Михаил тоже любит читать. Не детективы, как она думала, а исторические романы. Пикуля, Балашова, даже Толстого.
— У меня дома библиотека, — сказал он. — Жена собирала. Теперь стоит, пылится. Я не могу на них смотреть.
— А вы приносите, — предложила Анна. — Я в библиотеке работаю. Мы их примем. Людям нужны книги.
Михаил задумался.
— Наверное, надо. А то пропадут. Она бы хотела, чтобы их читали.
После ужина они пили чай с теми самыми яблоками, которые он принес. Анна нарезала их дольками, посыпала корицей — так любил делать её дед. Михаил снова удивился.
— Вы всё умеете, — сказал он. — И готовить, и книги любите, и танцуете.
— Танцую плохо, — засмеялась Анна.
— Неважно, — покачал головой Михаил. — Важно, что вы живая. Настоящая. Таких сейчас мало.
Она смутилась и отвела глаза. А когда подняла их снова, встретилась с его взглядом. Взгляд был теплым, внимательным, без той пустоты, которую она видела в парке в первый вечер.
— Спасибо вам, Аня, — сказал он. — За всё. За то, что вы есть.
Он ушел около десяти. Анна мыла посуду и смотрела в окно. За окном падал снег, крупный, пушистый. В окнах напротив горел свет, но сегодня она не чувствовала ни зависти, ни тоски. У неё был свой свет. На её собственной кухне. Тёплый, уютный, пахнущий курицей и корицей.
Она вытерла руки, подошла к зеркалу в прихожей. Из зеркала на неё смотрела женщина с румянцем на щеках и блестящими глазами. Совсем не та, что полгода назад.
— Ну что, Аня, — сказала она себе. — Кажется, у тебя появился друг.
И, подумав, добавила:
— Или не только друг. Но это мы еще посмотрим.
Она улыбнулась своему отражению и пошла спать. Завтра было воскресенье, и оно обещало быть хорошим.
Глава 9. Сын
Звонок раздался в среду утром. Анна как раз собиралась на работу, допивала кофе и проверяла, всё ли взяла для кружка. На экране телефона высветилось имя, от которого сердце сначала замерло, а потом забилось где-то в горле.
Кирилл.
Он не звонил почти два месяца. Последний раз был в сентябре, поздравил с чем-то, она уже и забыла с чем. Анна схватила телефон, провела пальцем по экрану, чуть не выронив.
— Кирюша? — голос предательски дрогнул.
— Привет, мам, — голос сына был спокойным, будничным, как будто они говорили вчера. — Как ты?
— Я... нормально, — она замерла посреди кухни, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть этот звонок. — Ты как? Что-то случилось?
— Да нет, всё ок, — он помолчал. — Мам, я заехать хотел. Сегодня, если можно. Дело есть.
Анна почувствовала, как внутри что-то сжалось. Дело. Конечно, дело. Просто так, навестить мать, он не приедет. Но она отогнала эту мысль.
— Конечно, заезжай. Я с работы вернусь к шести. Ты поужинаешь?
— Ага, давай. Я подъеду.
Он отключился. Анна еще минуту стояла с телефоном в руке, потом медленно положила его на стол. Руки дрожали.
Кирилл едет. Сын едет. Она не видела его так давно, что уже начала забывать его лицо. Представляла, как откроет дверь, обнимет его, прижмется к его плечу, вдохнет запах его духов. Может, он похудел? Может, у него какие-то проблемы? Может, он приедет мириться?
Она заметалась по кухне. Что готовить? Он любит котлеты. И пюре. И салат оливье, хотя Новый год еще не скоро. Нет, оливье — это долго. Котлеты! Точно.
До вечера оставался целый день, а она уже не могла думать ни о чем другом.
---
На работе Анна была сама не своя. Дважды ошиблась в карточках читателей, чуть не выдала детектив вместо любовного романа. Наталья Петровна смотрела на неё с подозрением, но молчала.
Кружок в четыре часа она провела на автомате. Лиза, Паша и Даша были на месте, пришел еще один мальчик — Тимофей, молчаливый, с телефоном в руках, который за всё занятие не проронил ни слова. Анна рассказывала про Чехова, про "Тоску", про старика Иону, которому некому рассказать о смерти сына. Сама рассказывала и думала о своём.
— Это про то, что никому ни до кого нет дела, — сказала Лиза, когда Анна закончила. — Про одиночество. Все такие.
— Не все, — тихо возразил Паша. — Просто люди боятся. Боятся подойти, боятся спросить. Вдруг пошлют.
— А ты боишься? — спросила Лиза.
Паша промолчал. Анна смотрела на них и видела себя. И Иону. И всех одиноких людей в мире.
После занятия она быстро собралась и побежала домой. В магазин забежала, набрала полные пакеты. Фарш, лук, яйца, хлеб для панировки. Картошку. Молоко. Сметану. Зелень. Торт взяла, "Прагу", Кирилл в детстве обожал "Прагу".
Дома она включила музыку и принялась готовить. Лепила котлеты, чистила картошку, и в голове крутилась одна мысль: "Сейчас он приедет, и всё будет хорошо. Мы поговорим. Он поймёт. Я ему расскажу про танцы, про кружок, про Михаила. Он обрадуется, что мама не киснет, а живёт. Он скажет: "Мам, ты молодец". Он обнимет меня".
К шести часам всё было готово. Стол накрыт, котлеты шкворчат на сковороде, пюре дышит паром в кастрюле. Анна переоделась три раза. Сначала надела домашнее, потом подумала — "не поймёт", надела платье, потом сняла — "слишком нарядно", в итоге осталась в джинсах и мягком свитере. Естественно. Как будто ничего особенного не происходит.
В половине седьмого раздался звонок в домофон.
Она нажала кнопку, открыла дверь и встала в прихожей, стараясь дышать ровно. Лифт гудел, поднимаясь. Шаги по коридору. Звонок.
Она открыла.
На пороге стоял Кирилл. Высокий, в модной куртке, с аккуратной бородкой, которую она ещё не видела. В руках — маленький пакет, судя по форме — бутылка. Он смотрел на неё спокойно, чуть отстранённо.
— Привет, мам.
— Кирюша, — она шагнула обнять, но он как-то неуловимо уклонился, подставил щёку для поцелуя. Чмокнул в воздухе, не касаясь. Прошёл в квартиру.
— Ух ты, — сказал он, оглядываясь. — Ничего не меняется.
— А что должно меняться? — растерялась Анна.
— Да всё так же, — он прошёл на кухню, увидел накрытый стол. — Ого, мам, ты чего? Праздник какой?
— Ты приехал, — улыбнулась она. — Вот и праздник. Раздевайся, мой руки, садись. Я котлет нажарила, как ты любишь.
— Мам, я вообще-то веган, — сказал Кирилл буднично.
Анна замерла с половником в руке.
— Что?
— Веган. Не ем мясо, молочку, яйца. Уже полгода. Здоровый образ жизни, мам. Надо следить за собой.
Она посмотрела на котлеты, на пюре с молоком и маслом, на сметану в соуснике. Всё, что она готовила, — всё нельзя.
— Я не знала... — растерянно сказала она. — Ты не говорил.
— Ты не спрашивала, — пожал он плечами. — Ладно, не парься. Я чай попью.
Он сел за стол, положил перед собой пакет. Анна медленно опустилась на стул напротив. Смотрела на сына и не узнавала его. Чужой человек. Красивый, ухоженный, спокойный. И чужой.
— Ты по делу, говоришь? — спросила она тихо.
— Ага, — он откупорил бутылку, которую принёс. Воды. — Мам, мне нужна помощь.
Сердце Анны дрогнуло. Конечно, нужна. Он пришёл не просто так.
— Какая? Я всё сделаю.
— Мне нужны деньги, — сказал Кирилл, глядя ей прямо в глаза. — Мы с Настей решили квартиру покупать. Свою. Нашли вариант, очень хороший. Нужен первоначальный взнос.
— С Настей? — переспросила Анна. — Это кто?
— Девушка моя. Мы уже полгода вместе. Я думал, ты знаешь.
— Откуда? Ты мне не говорил.
— Ну да, — он как-то неловко повёл плечом. — В общем, нам не хватает. Ты же можешь продать дачу? Она тебе одной не нужна. А нам бы очень помогла.
Анна смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то обрывается. Дача. Дача, где Кирилл научился ходить. Где они сажали яблони, которые он поливал из маленькой лейки. Где у него были свои качели, где он ловил кузнечиков, где они жарили шашлыки на его дни рождения. Дача, которая осталась ей от родителей. Единственное место, где она чувствовала себя в безопасности. Где можно укрыться от всего мира.
— Кирюша, — сказала она тихо. — Дача... это память. Там твой дед каждое дерево сажал. Ты там вырос.
— Мам, ну чего ты начинаешь? — в его голосе появилось раздражение. — Память... Мы квартиру хотим купить! Семью создавать. А ты про какие-то деревья. Нужна тебе эта дача? Ты там одна сидеть будешь? Лучше помоги.
— Я помогаю, — Анна почувствовала, как к глазам подступают слёзы. — Я всегда помогаю. Но дача...
— Значит, не хочешь, — он встал из-за стола. — Понятно. Всегда так. Только говоришь, что любишь, а как до дела — сразу нет.
— Кирюша, как ты можешь? — Анна тоже встала. — Я для тебя всю жизнь...
— Что? — перебил он. — Кормила? Одевала? Так это твоя обязанность, мам. Ты меня родила — ты и должна. А теперь, когда я прошу помочь по-настоящему, ты начинаешь про деревья ныть.
Анна стояла и смотрела на него. На этого чужого, красивого, злого человека. И вдруг поняла, что не узнаёт его. Что того мальчика, который бегал за ней с букетом одуванчиков, который плакал, когда разбил коленку, который шептал "мамочка, не уходи", — того мальчика больше нет. И не было уже давно.
— Ты не приехал на похороны бабушки, — сказала она вдруг тихо. — Три года назад. Я звонила, просила. Ты сказал, что занят.
— Мам, я работал! — вспылил он. — У меня стажировка была. Ты что, не понимаешь?
— Я всё понимаю, — кивнула Анна. — Ты занят. Ты всегда занят. Ты не звонишь. Не приезжаешь. А когда приезжаешь — только за деньгами.
— Ого, — он усмехнулся. — Какая ты стала. Раньше добрее была.
— Раньше я была удобной, — сказала Анна. — А теперь, видимо, нет. Попроси помощи у отца. У него деньги есть.
Кирилл посмотрел на неё долгим взглядом, потом махнул рукой.
— Ладно, понял. Зря приехал. Бывай, мам.
Он пошёл в прихожую. Анна за ним. Хотела остановить, крикнуть, обнять — но ноги не слушались.
— Кирюша, подожди, — прошептала она.
Он уже надевал куртку. Даже не обернулся.
— Счастливо, — бросил он через плечо и вышел.
Дверь захлопнулась. Щёлкнул замок. Анна стояла в прихожей и смотрела на дверь. Потом медленно сползла по стене на пол. Села, обхватив колени руками.
Тишина.
Только часы тикают на стене.
Она сидела долго. Минуту, пять, десять. Потом встала, прошла на кухню. Посмотрела на нетронутые котлеты, на остывшее пюре, на торт в упаковке. Села за стол, положила голову на руки.
Слёзы пришли не сразу. Сначала была пустота. Та самая, знакомая, ледяная пустота, которая поселилась в ней полгода назад, когда ушёл Сергей. А потом слёзы потекли сами. Тихо, без всхлипов. Просто текли по щекам и капали на скатерть.
Она плакала не о деньгах. Не о даче. Она плакала о том, что её сын, её маленький Кирюша, которого она носила под сердцем, которому пела колыбельные, которого лечила от температуры, за которого боялась в школе, — этот человек её не любит. И никогда, наверное, не любил. Или разлюбил. Или она сама что-то сделала не так.
"Ты сама виновата", — вспомнила она его слова полугодовой давности. Может, и правда виновата? Может, она правда душила его своей заботой? Может, правда была наседкой?
Она подняла голову, посмотрела на своё отражение в тёмном окне. Распухшее лицо, красные глаза, седые корни волос. Старая, ненужная, одинокая женщина.
— Зачем я ему? — спросила она у отражения. — Зачем я вообще кому-то?
Ответа не было. Только тишина. И остывшая еда на столе.
---
Ночь была долгой. Анна не ложилась. Сидела на кухне, пила холодный чай и смотрела в окно. На тот самый подоконник, на котором просидела столько вечеров. Чужие огни горели в окнах напротив. Чужие, счастливые жизни. А её жизнь — пустая квартира и горький вкус во рту.
Она думала о Михаиле. О том, как хорошо им было в субботу. Как он смотрел на неё, как хвалил курицу, как говорил "вы живая, настоящая". А может, он просто жалел её? Может, он тоже придёт и уйдёт, когда нагорит?
Мысли были липкими, тягучими, как патока. Они обволакивали, душили, не давали дышать.
К утру она приняла решение. Никаких больше иллюзий. Никаких надежд. Надо жить как живётся. Работа, дом, танцы по вторникам и четвергам. И никого не ждать. Потому что ждать некого.
Она встала, убрала остывшую еду в холодильник, вымыла посуду. Сняла скатерть — красивую, праздничную — и убрала в шкаф. Не к чему теперь скатерть.
Перед уходом на работу подошла к зеркалу. Из зеркала смотрела уставшая, потухшая женщина.
— Ну вот ты и вернулась, — сказала она себе. — А я уж думала, ты ушла навсегда.
И пошла на работу. Потому что надо. Потому что жизнь продолжается. Даже если внутри неё ничего не осталось.
Глава 10. Чужие дети
Неделя после ухода Кирилла прошла как в тумане. Анна вставала, шла на работу, возвращалась, варила пельмени, смотрела в одну точку и ложилась спать. Телефон молчал. Михаил, кажется, чувствовал, что ей нужно побыть одной, и не звонил. Ирка звонила, но Анна сбрасывала — сил говорить не было.
К среде она подошла с тяжелой головой и ватным телом. Кружок. Надо идти. Дети ждут. Хотя какие там дети — чужие дети, которым она не нужна. Которым просто некуда деться после школы.
В библиотеку она пришла за полчаса. Села за стол, разложила книги, которые готовила — рассказы Шукшина. Простые, деревенские, про жизнь. Сама не знала, зачем выбрала именно их. Может, потому что в них было что-то настоящее, без фальши.
Первой пришла Даша. Та самая тихая девочка в сером свитере. Она вошла, поздоровалась еле слышно и села в угол, уткнувшись в телефон. Анна кивнула ей и отвернулась к окну. Говорить не хотелось.
Потом влетела Лиза. С розовыми прядями, громкая, как всегда.
— Здрасьте! А чё читаем сегодня? — Она плюхнулась на стул, закинула ногу на ногу и уставилась на Анну. И вдруг нахмурилась. — А чё вы такая?
— Какая? — не поняла Анна.
— Страшная, — прямо сказала Лиза. — Глаза красные, лицо серое. Болеете?
— Нет, — Анна отвернулась. — Всё нормально.
— Не похоже, — Лиза хмыкнула, но лезть не стала.
Пришел Паша. С книжкой, как всегда. Следом Тимофей — молчаливый мальчик с телефоном, который на прошлом занятии не проронил ни слова. Анна посмотрела на них — четверо. Её кружок. Её странные, разные, чужие дети.
— Ну что, — сказала она без энтузиазма. — Давайте сегодня Шукшина почитаем. Рассказ «Чудик». Кто хочет вслух?
Все промолчали. Обычно Паша вызывался, но сегодня и он сидел тихо.
— Давайте я, — вдруг сказала Лиза. Анна удивилась — Лиза никогда не вызывалась читать.
Лиза читала хорошо. С выражением, но без пафоса, как-то по-своему. Про чудика, который собирался в гости к брату, собирал подарки, а потом упал и потерял пятьдесят рублей, и вместо подарков купил конфет, и брат его не понял, и жена брата обозвала, и он уехал домой, и шёл под дождём, и думал о жизни.
Когда Лиза закончила, в зале было тихо.
— Про дурака, что ли? — спросил Тимофей неожиданно. Все уставились на него. Он вообще впервые заговорил.
— Почему дурака? — спросила Анна.
— Ну, нормальные люди так не делают, — Тимофей пожал плечами. — Потерял деньги — ну и фиг с ними. Купил бы ещё подарки или вообще ничего не покупал. А он конфет купил. Странный.
— А мне кажется, он добрый, — тихо сказала Даша. — Он хотел как лучше. А его не поняли.
— Всегда так, — вдруг выпалила Лиза. — Хочешь как лучше — получаешь как всегда. Моя мать вечно: «Я тебе добра желаю», а сама... — Она махнула рукой и замолчала.
Анна смотрела на них и чувствовала, как внутри что-то шевелится. То, что было заморожено всю неделю, начинало потихоньку оттаивать.
— А вы бы что сделали? — спросила она у Паши.
Паша задумался.
— Я бы, наверное, тоже конфет купил, — сказал он серьёзно. — Потому что подарки — это не главное. Главное — внимание. А конфеты — это внимание.
— Конфеты — это сахар и диабет, — фыркнула Лиза. Но как-то без злости.
Они спорили ещё минут двадцать. Тимофей оказался циником, Лиза — бунтаркой, Даша — романтиком, а Паша — философом. Анна слушала их и вдруг поймала себя на мысли, что ей интересно. Что она забыла о своей боли, о Кирилле, о пустой квартире. Что эти четверо, такие разные, такие чужие, сейчас были для неё важнее всего на свете.
— Анна Павловна, — позвала Даша. — А вы? Вы бы что сделали?
Анна посмотрела на неё. На её чистые глаза, на косичку, на серый свитер.
— Я бы, наверное, тоже купила конфет, — сказала она. — И пошла бы под дождь. И думала бы о том, как мало мы понимаем друг друга. Даже самые близкие.
Она сказала это и вдруг поняла, что говорит не о Чудике. О себе. О Кирилле. О том, как хотела дать ему любовь, а он принял её за контроль. Как хотела быть нужной, а стала обузой.
В зале повисла тишина. Четверо подростков смотрели на неё. И в их взглядах не было насмешки. Было что-то другое. Понимание? Сочувствие?
— У вас тоже так бывает? — спросила Лиза тихо. — Что вы хотите как лучше, а вас не понимают?
Анна кивнула.
— Бывает, — сказала она. — Часто бывает.
— И что делать? — спросила Даша.
Анна задумалась. Что делать? Она сама не знала ответа. Всю неделю она думала, что делать нечего. Что жизнь кончена. А сейчас, глядя на этих детей, она вдруг поняла одну простую вещь.
— Наверное, продолжать, — сказала она. — Продолжать хотеть как лучше. Даже если не понимают. Потому что если перестать — тогда точно всё кончится.
Лиза хмыкнула, но в глазах у неё что-то мелькнуло. Тимофей отвернулся к окну. Паша кивнул, как будто соглашаясь. А Даша улыбнулась — робко, едва заметно.
Когда занятие закончилось, они не расходились. Сидели, болтали ни о чем. Лиза показывала Даше какие-то фото в телефоне, Паша спорил с Тимофеем про компьютерные игры, а Анна сидела и слушала их гомон, и ей было тепло.
— Анна Павловна, — подошла к ней Даша, когда все уже одевались. — А можно я в субботу приду? Просто так. У нас дома... ну, не очень. А тут тихо.
Анна посмотрела на неё. Девочка с косичкой, в сером свитере, с глазами, в которых пряталась такая знакомая тоска.
— Приходи, — сказала Анна. — Я буду. Чай попьём.
Даша кивнула и быстро ушла, чтобы никто не заметил её смущения.
---
Домой Анна шла пешком. В парке горели фонари, снег поскрипывал под ногами. Она думала о Лизе, о Паше, о Тимофее, о Даше. О том, что у каждого из них своя боль. Своё одиночество. Своя тоска по кому-то, кто поймёт.
И вдруг она остановилась.
Она искала себя. Всю эту неделю, все эти полгода она искала себя — и не могла найти. А может, себя не надо искать? Может, себя надо просто тратить? На других. На тех, кому хуже. На тех, кто ещё больше потерян.
Она вспомнила свой разговор с Иркой про "синдром пустого гнезда". Про то, что женщина без детей и мужа становится никому не нужна. Но это же неправда! Вон они — нужны. Лизе, у которой мать "добра желает". Даше, у которой дома "не очень". Паше, который ищет ответы в книгах. Тимофею, который молчит, но слушает.
Она подошла к своему подъезду и увидела знакомую фигуру на скамейке. Михаил. Сидел, курил, смотрел на звёзды.
— А вы чего тут? — спросила Анна.
— Вас жду, — просто сказал он. — Неделю не видел. Беспокоился. Звонить боялся.
Анна села рядом. Молча. Он протянул ей сигарету — она покачала головой.
— Сын приезжал, — сказала она тихо. — Деньги просил. На квартиру. Сказал, что я ему ничего не дала. Что я плохая мать.
Михаил молчал. Только смотрел на неё внимательно.
— Я всю неделю думала, что жизнь кончена, — продолжала Анна. — Что я никому не нужна. А сегодня... Сегодня я была с детьми. С чужими детьми. Им хуже, чем мне. Им совсем не с кем поговорить.
Она замолчала. Михаил взял её руку в свою. Рука у него была большая, тёплая, шершавая.
— Аня, — сказал он. — Вы не никому не нужны. Вы мне нужны. И тем детям нужны. И себе вы нужны. Просто вы забыли об этом.
Анна посмотрела на него. На его небритое лицо, на седые волосы, на усталые глаза, в которых сейчас было столько тепла, что хотелось плакать.
— Миша, — сказала она впервые по имени. — Спасибо.
Он кивнул, сжал её руку и отпустил.
— Идите спать, Аня. Завтра новый день.
Она встала, пошла к подъезду. На пороге обернулась. Михаил сидел на скамейке и смотрел на неё. Анна помахала рукой. Он помахал в ответ.
Дома она разделась, прошла на кухню. В окнах напротив горел свет. Чужие огни. Но сегодня она не чувствовала зависти. Она думала о завтрашнем дне. О работе. О субботе, когда придёт Даша. О следующей среде, когда соберутся все четверо. О Михаиле, который ждал её на скамейке.
Она подошла к зеркалу. Из зеркала на неё смотрела женщина с усталым лицом, но в глазах уже не было той пустоты, что неделю назад.
— Ну что, Аня, — сказала она себе. — Кажется, ты снова нужна. Кому-то. А это уже много.
И пошла спать. Завтра был четверг, танцы. Она решила, что обязательно пойдёт.