Я накрывала на стол. За окном уже стемнело, дети возились в комнате, младший капризничал, старшая делала уроки. Обычный вечер. Павел должен был прийти с работы около восьми, я поставила перед ним тарелку с котлетами, которые он так любит, нарезала свежих овощей.
Он пришёл ровно в восемь, но какой-то чужой, серый. Даже не поздоровавшись как следует, бросил куртку на кресло и плюхнулся за стол. Я села напротив, ждала, когда он начнёт есть. Но он не притронулся к еде. Смотрел в одну точку на скатерти.
– Паш, что случилось? – спросила я, чувствуя, как внутри зашевелилось нехорошее предчувствие.
Молчание. Потом он поднял на меня глаза и сказал так, будто речь шла о погоде:
– Мама продала квартиру и отдала деньги сестре. Она будет жить у нас.
У меня внутри всё оборвалось. Я даже не сразу поняла смысл. Переспросила:
– Как это – будет жить у нас? В смысле – в гости приедет?
Павел покачал головой.
– В смысле – жить. Насовсем. Ей негде больше.
Я сглотнула. В голове зашумело.
– Паш, подожди. А мы? У нас двое детей, у нас ипотека. Твоя мама будет жить в детской? Где? У нас же двухкомнатная, дети в разных комнатах, а если она займёт зал, то где дети будут делать уроки? Где мы все поместимся?
Он поморщился, как от зубной боли.
– А что я могу сделать? Это моя мать. Сестра вписалась с этой продажей, теперь у неё деньги, а мама на улице.
Я чувствовала, как подступает злость.
– А меня спросить? Это наша квартира, мы её вместе берём! Я тоже плачу ипотеку. Или ты забыл?
Павел вдруг стукнул ладонью по столу, так что ложка подпрыгнула.
– И что ты предлагаешь? Выгнать мать? Совесть имей! Она старая, ей семьдесят лет. Инга сказала, что маме нужен уход, что она не может одна. У Инги работа, командировки. А мы тут, рядом.
Я вскочила.
– Так пусть Инга с неё и деньги брала, и ухаживает! Зачем она квартиру продала? Зачем все деньги себе забрала?
Павел тоже встал, лицо у него стало каменным.
– Ты не лезь в наши семейные дела. Мать так решила. Мы не можем её бросить. Она поживёт у нас, пока не найдём ей жильё. Снимем что-нибудь, но позже. Сейчас у Инги нет лишних денег, она вложилась в ремонт.
Я рассмеялась, но смех вышел истеричным.
– Вложилась в ремонт! А мы, значит, должны маму принять? Паш, очнись! У нас ипотека двадцать тысяч в месяц, я в декрете, ты работаешь один, еле концы с концами сводим. А тут ещё и свекровь на шею.
Он махнул рукой и вышел из кухни. Я слышала, как хлопнула дверь балкона – он пошёл курить. Котлеты так и остались нетронутыми.
Я стояла посреди кухни и не знала, что делать. Дрожащими руками достала телефон, нашла номер Инги. Нажала вызов. Длинные гудки, потом сброс. Набрала снова – тишина. Тогда я написала в мессенджер: «Инга, привет. Это Алена. Перезвони, пожалуйста, срочно. Вопрос по маме».
Прошло пять минут, десять – ни ответа, ни привета.
Я заглянула в комнату к детям. Старшая, Даша, десяти лет, сидела за столом с учебниками. Младший, Серёжа, четыре года, уже спал, раскинувшись на кровати. Я прикрыла дверь и пошла на балкон.
Павел стоял, облокотившись на перила, дым от сигареты таял в темноте.
– Паш, – тихо сказала я. – Когда она приезжает?
Он не обернулся.
– На той неделе. В субботу.
Я прислонилась к косяку. Чувство было такое, будто меня предали. Не спросили, не обсудили – просто поставили перед фактом. И ладно бы что-то важное, а тут – человек в дом, на годы.
– Паш, а как мы будем жить? У нас же нет отдельной комнаты для неё. Давай хотя бы обсудим варианты. Может, снимем ей квартиру вместе с Ингой? Пусть Инга платит половину, мы – половину.
Он бросил окурок в банку.
– Лена, не начинай. Я устал. Инга не будет платить, у неё кредит. Мама пока поживёт у нас, а там видно будет.
Я хотела возразить, но поняла – бесполезно. Он уже всё решил. Моё мнение ничего не значит.
Ночью я лежала и смотрела в потолок. Павел рядом ворочался, но молчал. Я вспоминала наш разговор и всё больше убеждалась, что мы на грани. Квартира оформлена на нас в равных долях – это я помнила точно. Но прописка… Свекровь будет просто жить, без прописки. Это же законно? Ей не нужно будет оформлять регистрацию? Или нужно? Я не знала. Но дело даже не в прописке. Дело в том, что нас просто не спросили.
Я думала о детях. О том, что свекровь – человек тяжёлый, вечно недовольный, вечно учит жить. Как она будет уживаться с нами? Как я буду готовить, убирать, стирать на пятерых? А если она начнёт вмешиваться в воспитание?
Эти мысли грызли меня до самого утра. Под утро я задремала, и мне приснилось, что наша квартира превратилась в проходной двор, где чужие люди ходят по комнатам и переставляют мои вещи.
Проснулась я от того, что Серёжа теребил меня за руку:
– Мам, вставай, кушать хочу.
За окном уже светало. Павла рядом не было – ушёл на работу, даже не попрощавшись. На столе в кухне стояла записка: «Лена, мама приедет в субботу. Надо встретить. Я позвоню».
Я скомкала бумажку и выбросила в ведро. В субботу. Через три дня.
Суббота наступила как-то слишком быстро. Три дня пролетели в каком-то тумане. Я пыталась ещё пару раз поговорить с Павлом, но он уходил от разговора, замыкался в себе, утыкался в телефон или находил срочные дела. В пятницу вечером он сказал:
– Завтра поезд в двенадцать. Я встречу, а ты приготовь пока комнату.
Я молча кивнула. Комнату. Какую комнату? У нас их две. Детская и спальня. Зал проходной, там диван стоит. Я решила, что свекровь пока поспит на диване в зале, а там видно будет. Перетаскала свои вещи, освободила полку в шкафу в прихожей, повесила свежее полотенце в ванной. Вроде всё.
Утром я накормила детей, убралась на кухне и стала ждать. Даша спросила:
– Мам, а бабушка надолго к нам?
Я не знала, что ответить.
– Наверное, поживёт немножко, пока свою квартиру не найдёт.
Серёжа обрадовался:
– Ура, бабушка! А она мне машинку привезёт?
– Не знаю, сынок, не спрашивай пока.
Около часа дня хлопнула входная дверь. Я вышла в коридор и обомлела. Павел затаскивал огромный чемодан, следом заходила Нина Петровна с двумя баулами в руках, а за ней – Инга с ещё одной сумкой и какой-то кастрюлей.
– О, Аленушка, принимай гостей! – пропела свекровь, с порога окидывая взглядом прихожую. – А у вас тут пыльно, я смотрю. Полы когда мыли?
Я растерялась.
– Здравствуйте, Нина Петровна. Вчера вечером мыла.
– Ну да, ну да, вечером, – она сняла пальто и протянула Павлу. – Повесь аккуратно, не мни. А это вам, – она сунула мне в руки кастрюлю. – Борщ сварила, свой, домашний. Вы-то, небось, полуфабрикатами питаетесь, детей не жалеете.
Инга прошла мимо, даже не поздоровавшись, бросила сумку в коридоре и сразу направилась в комнаты.
– Ну, показывайте, где мама жить будет.
Я пошла за ней.
– Мы решили, что пока Нина Петровна на диване в зале расположится. Там удобно, телевизор рядом.
Инга оглядела зал и скривилась.
– На диване? Мама, ты слышишь? Тебя на диван хотят. Семидесятилетнюю женщину. А где же ваша кровать? Вы бы уступили.
У меня внутри всё похолодело.
– Наша кровать? Инга, это спальня. Наша с Павлом. Вы предлагаете нам на диване спать?
– А что такого? Вы молодые, вам полезно на жёстком, а у мамы спина больная.
Павел занёс чемодан и остановился в дверях, наблюдая за нами. Я посмотрела на него с надеждой, но он опустил глаза.
– Инга, не начинай, – буркнул он. – Мама пока тут поспит, а там решим.
Свекровь вошла в зал, по-хозяйски оглядела диван, поправила подушки.
– Ничего, доча, не переживай. Я не гордая, поживу и на диване. Лишь бы с родными, под одной крышей. А там, глядишь, и на кроватку переберусь, если Алена постесняется.
Она засмеялась, но смех был недобрый.
Дети выглянули из комнаты. Серёжа подбежал к бабушке.
– Бабушка, а машинку привезла?
Нина Петровна присела на корточки и погладила его по голове.
– Привезла, привезла, золотко моё. В чемодане, потом достану. А ты бабушку любишь?
– Люблю, – кивнул Серёжа.
– Вот и умница. А то некоторые тут, видно, не очень, – она покосилась на меня.
Даша стояла в дверях, настороженно глядя на всю эту сцену. Я подошла к ней, обняла за плечи.
– Иди, дочка, уроки доделывай.
Она ушла, не сказав ни слова.
Инга тем временем уже открывала холодильник на кухне.
– А у вас и пожрать-то нечего, – заявила она. – Мама, ты как тут выживать будешь? Одни котлеты какие-то.
Я зашла на кухню.
– Инга, это моя кухня. И в холодильнике есть еда. Мы не голодаем.
Она захлопнула дверцу и повернулась ко мне.
– Слушай, Алена, давай сразу договоримся. Я маму к вам не на курорт привезла. Она будет здесь жить. И я буду приходить, проверять, как вы за ней ухаживаете. Если я узнаю, что вы её обижаете, не кормите, не следите за здоровьем – я с вами по-другому поговорю.
У меня перехватило дыхание от такой наглости.
– Инга, ты вообще в своём уме? Мы что, звери какие-то? Твоя мама – моя свекровь. Я её обижать не собираюсь. Но и ты не указывай мне, что делать в моём доме.
– В твоём доме? – Инга усмехнулась. – Дом, между прочим, мой брат покупал. Ты тут просто живёшь.
Павел, который всё это время стоял в коридоре и делал вид, что разбирает вещи, наконец-то вмешался.
– Инга, хватит. Алена, успокойся. Давайте лучше обедать. Мама с дороги устала.
Я сжала зубы. Разложила еду по тарелкам, позвала всех к столу. Нина Петровна села во главе стола, на моё место. Я хотела сказать, но промолчала. Не хватало ещё из-за стула скандалить.
За обедом свекровь критиковала всё подряд.
– Котлеты сухие. Вы что, хлеба не добавляете? Мои внуки такие едят? А салат без соли совсем. Вы солью не пользуетесь, чтобы деньги экономить?
Павел молча ел, глядя в тарелку. Инга поддакивала матери.
– Мам, ну что ты хочешь, молодёжь сейчас готовить не умеет. Всё из магазина, всё полуфабрикаты. А детей кормят чем попало.
Я смотрела на Дашу. Дочь сидела бледная, ковыряла вилкой в тарелке и ничего не ела.
– Даша, кушай, пожалуйста, – тихо сказала я.
– Не хочу, мам.
– Вот видите, – подхватила Инга. – Ребёнок уже от вашей еды отказывается.
Я не выдержала.
– Инга, прекрати. Даша просто не голодна. Не надо на пустом месте делать трагедию.
Инга отложила вилку.
– Трагедию? Я, между прочим, забочусь о племяннице. А ты, видно, только о себе думаешь. Маму на диван сослала, детей не кормишь, мужа не уважаешь.
Павел поднял голову.
– Инга, хватит, я сказал.
– Ой, Паша, молчи уж. Под каблуком у жены ходишь, слова поперёк сказать не можешь. Мать к себе взял и то боишься, что жена тебя за это по головке не погладит.
Я встала из-за стола.
– Знаешь что, Инга? Ты мать свою привезла, деньги все себе забрала за квартиру, а теперь ещё и нас учить будешь? Иди и занимайся своей жизнью, а в мою не лезь.
Инга тоже вскочила.
– Ах ты! Да как ты смеешь! Да я...
– Всё! – Павел ударил кулаком по столу так, что тарелки подпрыгнули. – Заткнулись обе! Мать приехала, а вы скандал устраиваете. Инга, собирайся и иди домой. Алена, остынь.
Повисла тишина. Инга демонстративно взяла сумку, чмокнула мать в щёку.
– Я позвоню, мамуль. Если что – сразу говори. Не давай себя в обиду.
Она ушла, громко хлопнув дверью. Свекровь сидела за столом, поджав губы, и молчала. Я убрала посуду, закрылась в ванной и дала волю слезам. Это только первый день. Что будет дальше?
Вечером я зашла в зал и увидела, что Нина Петровна переложила все мои вещи с журнального столика. Мои книги, мои блокноты – всё было свалено в кучу на подоконнике. На столике стояли её крем, очки, какие-то таблетки, пульт от телевизора и лежало вязание.
– Я тут немного прибралась, – сказала она, не глядя на меня. – А то у вас бардак везде. Не порядок.
Я молча забрала свои вещи с подоконника и унесла в спальню. Павел сидел в телефоне, делал вид, что ничего не замечает.
– Паш, – сказала я. – Твоя мать перекладывает мои вещи. Это мой дом.
– Лена, не начинай. Человек обустраивается. Потерпи.
Я легла на кровать и уставилась в потолок. В ванную идти не хотелось. Я знала, что увижу там. Утром я зашла в ванную и замерла. В стаканчике, где у нас стояли зубные щётки – моя, Павла, Даши и маленькая Серёжина – теперь была ещё одна, новая. Свекровь поставила свою щётку прямо в середину, рядом с Пашиной. Моя и детские оказались с краю, почти на самом краю стаканчика, будто лишние.
Я долго смотрела на этот стаканчик. Потом аккуратно переставила щётки: свои, детские – с одной стороны, Пашину – с другой, а свекровькину положила отдельно на полочку. Пусть знает, что у каждого своё место.
Через час я зашла в ванную снова. Всё вернулось. Её щётка опять стояла по центру. Моя и детские – опять на краю.
Я ничего не сказала. Только вечером, когда все легли, снова переставила щётки, а её положила обратно на полку. Посмотрим, кто кого переупрямит.
Прошло две недели. Если честно, я сбилась со счёта уже на четвёртый день. Каждое утро начиналось одинаково. Я просыпалась, шла на кухню готовить завтрак, а Нина Петровна уже сидела там. Сидела на моём месте, пила мой кофе из моей чашки и смотрела телевизор, который я просила не включать громко, потому что Серёжа ещё спит.
– Доброе утро, – сказала я как можно спокойнее, открывая холодильник.
– Доброе, – ответила свекровь, не отрываясь от экрана. – Молоко закончилось. Я хотела кашу сварить, а молока нет. Вы совсем за продуктами не следите.
Я промолчала. Молоко было. Я сама покупала литр вчера вечером. Подошла к холодильнику, открыла – пакет стоял на месте, почти полный.
– Нина Петровна, вот же молоко.
Она покосилась на меня.
– Это вчерашнее. Прокисшее.
Я отвинтила крышку, понюхала. Молоко пахло молоком. Свежим. Я налила немного в кружку, попробовала.
– Нормальное молоко. Свежее.
Свекровь поджала губы.
– Ты всегда так, лишь бы не признать, что ошиблась. Ладно, вари свою кашу. Я, может, и не хочу уже.
Я сжала зубы и начала готовить. Серёжа вышел из комнаты, заспанный, взлохмаченный, потянулся ко мне.
– Мама, есть хочу.
– Сейчас, сынок, каша будет.
Нина Петровна тут же переключила внимание на внука.
– Иди к бабушке, золотко. Бабушка тебя покормит. А то мама твоя только с утра уже нервная, трясётся над каждой ложкой.
Серёжа посмотрел на меня, потом на бабушку и подошёл к ней. Она усадила его к себе на колени, прямо перед телевизором.
– Будешь с бабушкой мультики смотреть?
– Буду, – кивнул Серёжа.
Я хотела сказать, что нельзя ребёнка перед телевизором с утра кормить, что он за столом должен есть, но поняла – опять скандал. Промолчала.
Павел вышел через полчаса, уже одетый, на ходу жуя бутерброд.
– Я побежал, сегодня совещание.
– Паш, может, поужинаем сегодня нормально? Я хотела рыбу запечь, – спросила я с надеждой. Мы почти не разговаривали эти две недели. Он приходил поздно, ужинал и утыкался в телевизор или телефон. А если я начинала разговор о свекрови, сразу закрывался.
– Посмотрим. Если не задержат, приду пораньше.
Он чмокнул меня в щеку, погладил Серёжу по голове и ушёл. Я осталась на кухне одна. Нина Петровна проводила сына взглядом и вздохнула.
– Хороший у меня сын. Добрый. Работящий. Только жена ему попалась – пила бы ты его, Алена, поила, кормила, а ты всё с кислой миной ходишь. Не рада, что свекровь приехала?
Я медленно повернулась к ней.
– Нина Петровна, я очень рада, что вы приехали. Но давайте договоримся: это мой дом, моя кухня, мои дети. Я буду готовить, убирать и воспитывать так, как считаю нужным.
Она усмехнулась.
– Твой дом? А чьими деньгами куплен, не забыла? Павел мой половину вложил. Я тоже помогала, между прочим.
Я знала эту историю. Свекровь действительно давала деньги на первый взнос, но это было десять лет назад, и сумма была небольшой. Мы потом отдали, когда расплатились с долгами.
– Мы вернули вам всё сполна, Нина Петровна. С процентами.
– Ой, да что ты считаешь! Родная мать – не процентщица. Я для сына ничего не жалею. А вот ты для него жалеешь.
Я не стала спорить. Бесполезно.
В обед пришла Инга. Без звонка, без предупреждения – просто открыла дверь своим ключом. Я даже не знала, что у неё есть ключ. Павел, видимо, дал.
– Мамуль, привет! – крикнула она с порога. – Я тут мимо ехала, решила проведать.
Я вышла в коридор. Инга была при полном параде – новая дублёнка, сапоги, сумка дорогая. Выглядела так, будто с обложки журнала сошла.
– Инга, а почему ты без звонка? Мы могли не дома быть.
Она посмотрела на меня с лёгким презрением.
– А что, мне теперь к матери в гости по записи ходить? Ты тут вообще кто, чтобы мне указывать?
– Я тут хозяйка, – сказала я спокойно. – И хочу знать, кто приходит в мой дом.
Инга засмеялась.
– Слышала, мам? Она тут хозяйка. А ты, значит, никто.
Из комнаты вышла Нина Петровна, всплеснула руками.
– Ингушка, доченька! А я как раз пирожки собралась печь. Ты покушала?
– Нет, мамуль, голодная как волк. С работы сразу к тебе.
Они обнялись и ушли на кухню, оставив меня в коридоре с сумками Инги. Я постояла минуту, потом разулась и пошла за ними.
На кухне уже кипела жизнь. Инга сидела за столом, Нина Петровна суетилась у плиты, доставала кастрюли.
– Ты посиди, отдохни, я сама всё сделаю. Алена, чего стоишь? Помогла бы лучше.
Я подошла к столу.
– Инга, давай поговорим.
Она подняла на меня глаза.
– О чём?
– О деньгах. О квартире, которую вы продали. Ты говорила, что денег нет, что всё ушло на долги. Но я вижу, как ты одета, какую сумку носишь. Это всё стоит немалых денег.
Инга откинулась на спинку стула.
– Ты следишь за мной? За моими деньгами? Это уже интересно. Мои деньги, что хочу, то и делаю. И вообще, не твоё дело.
– Моё, – сказала я твёрдо. – Потому что твоя мама теперь живёт у нас. И мы фактически за неё платим. Коммуналка, еда, всё на нас. А ты получила все деньги от продажи.
Нина Петровна обернулась от плиты.
– Алена, что ты к дочке привязалась? Она мне помогает, как может. И деньги мои – я их сама Инге отдала. На хранение. Потому что ты бы их, небось, сразу забрала.
Я опешила.
– Я? Нина Петровна, я никогда в жизни не просила у вас денег.
– Мало ли что не просила. У тебя глаза завидущие, я всё вижу. Павлуша мой добрый, он тебе всё прощает, а ты на шею села и ножки свесила.
Инга усмехалась, глядя на меня. Я чувствовала, как закипаю.
– Какие глаза? Что вы несёте? Я работаю, я детей ращу, я ипотеку плачу. А вы живёте в моём доме, едите мою еду и ещё меня же обвиняете?
– В твоём доме, – передразнила Инга. – Слушай, Алена, а давай я тебе напомню, как этот дом покупался. Паша тогда взял кредит, мама ему отдала свои сбережения – двести тысяч. Это были все её деньги. И вы этот дом купили. Так что не надо про мой дом. Тут и мамина доля есть.
Я вспомнила эти двести тысяч. Мы их отдали через три года, когда расплатились с основным долгом. Павел сам отдал матери наличными, я при этом была.
– Мы вернули. Всё до копейки.
– Вернули, – вмешалась Нина Петровна. – А инфляция? Сейчас эти двести тысяч – разве это деньги? Если бы я их в банк положила, у меня бы сейчас миллион был.
У меня опустились руки.
– Вы серьёзно? Вы хотите, чтобы мы вам ещё и проценты заплатили?
– Я хочу, чтобы ты уважала меня в мои старые годы, – пафосно заявила свекровь. – А не указывала, что мне делать и куда деньги девать.
Инга встала, подошла к матери, обняла её за плечи.
– Мамуль, не нервничай. Давай чай пить. А ты, Алена, иди, пожалуйста, займись детьми. Тут без тебя справятся.
Я вышла из кухни. Руки тряслись. Я зашла в спальню, села на кровать и попыталась успокоиться. Потом вспомнила про ключи. Инга открыла дверь своим ключом. Это значит, что она может приходить в любой момент, когда нас нет дома. Мысль была неприятная.
Вечером, когда Инга ушла, а свекровь смотрела телевизор в зале, я зашла на кухню и увидела на столе папку. Обычную пластиковую папку с бумагами. Инга, видимо, забыла. Я хотела отнести её в коридор, но краем глаза заметила знакомые слова: договор купли-продажи, предварительный договор, задаток.
Я открыла папку.
Внутри были документы по продаже квартиры свекрови. Я не юрист, но сумма, указанная в предварительном договоре, бросилась в глаза сразу. Пять миллионов восемьсот тысяч рублей. Я перечитала ещё раз. Пять миллионов восемьсот тысяч. Не три, не четыре – почти шесть.
Я села на табуретку. Инга говорила, что квартира продана за копейки, что еле-еле хватило долги раздать. А тут – почти шесть миллионов. Долги. Какие могут быть долги на шесть миллионов? Она же работала всю жизнь, квартира у неё своя, кредитов вроде не было.
Я начала листать дальше. Расписки, акты приёма-передачи. И тут я нашла ещё один документ – нотариально заверенное согласие. Не сразу поняла, что это. Читаю: Я, Павел Сергеевич Сомов, даю своё согласие супруге моего брата – тут было зачёркнуто и исправлено ручкой – матери, Нине Петровне Сомовой, на продажу квартиры.
Я перечитала несколько раз. Супруге моего брата. Это какой-то шаблон, видимо, и они его неправильно заполнили. Но главное было не в этом. Главное – подпись. Подпись Павла стояла внизу.
Он знал. Он подписывал какие-то бумаги. Он знал, что квартира продаётся за почти шесть миллионов, и что Инга получает эти деньги. И молчал. Всё это время молчал, глядя, как я разрываюсь на части, как мы экономим на всём, как я отказываю себе во всём, лишь бы ипотеку платить.
Я сфоткала документы на телефон. Аккуратно сложила папку так же, как она лежала. Вышла из кухни.
Павел пришёл поздно, около одиннадцати. Я ждала его в спальне. Когда он вошёл, я сразу спросила:
– Ты знал?
Он замер.
– Что знал?
– Сколько денег получила твоя сестра за квартиру матери.
Он помолчал, потом сел на кровать.
– Откуда ты...
– Инга забыла документы. Я видела предварительный договор. Почти шесть миллионов, Паша. Шесть. Не три, не два – шесть. А мы тут с тобой копейки считаем, я в декрете экономлю на всём, детей в секции записать не можем, потому что дорого. А твоя сестра на наши деньги машину новую купила и сумку за сто тысяч.
Павел молчал.
– Ты знал? – повторила я.
– Знал, – тихо сказал он.
У меня внутри что-то оборвалось.
– И ты молчал? Ты позволил мне тут с ума сходить, со свекровью воевать, терпеть её выходки, а сам знал, что Инга просто нас кинула?
– Лена, это не наши деньги. Это мамины деньги. Мама имела право делать с ними что хочет.
– Мамины? – я засмеялась, но смех вышел страшным. – А где мамины деньги? Где они, Паша? Мама сидит в зале на диване, вяжет носки, а её дочка катается на новой машине. И ты считаешь это нормальным?
– Инга обещала маме помогать. Она помогает.
– Чем? Она приходит раз в неделю, пьёт чай и уходит. А мы каждый день с твоей матерью воюем. И ты молчишь. Ты всегда молчишь.
Павел встал.
– Лена, хватит. Уже поздно, давай спать.
– Нет, не хватит, – я тоже встала. – Ты предал меня. Ты знал, что твоя сестра нас обманывает, и ничего не сказал. Ты позволил ей прийти в мой дом и командовать. Ты позволил своей матери вытирать об меня ноги. И всё это время ты знал правду.
Он молчал, глядя в пол.
– Я завтра поговорю с Ингой, – наконец сказал он. – Попрошу, чтобы она помогала матери деньгами.
– Попросишь? – я не верила своим ушам. – Ты попросишь? Паша, это не просьбы. Это грабёж среди бела дня. Твоя сестра украла деньги у матери, а мать у неё в руках, потому что без денег и без жилья. И ты будешь просить?
– А что ты предлагаешь? В суд подать на родную сестру?
– Хотя бы поговорить нормально. Потребовать, чтобы она снимала матери квартиру. Или вернула часть денег. Мы не можем так жить дальше.
Павел тяжело вздохнул.
– Лена, дай мне время. Я сам разберусь.
– Сколько времени тебе нужно? Год? Два? Пока я с ума не сойду?
Он ничего не ответил. Лёг на кровать, повернулся к стене. Я стояла посреди комнаты и смотрела на его спину. Чужой человек. Совершенно чужой.
Утром я проснулась от того, что Серёжа тряс меня за плечо.
– Мама, вставай, бабушка ругается.
Я вскочила, накинула халат, выбежала в коридор. Из кухни доносился голос Нины Петровны:
– Я ей говорю – молоко прокисло, а она нос воротит. И вообще, эта квартира моим сыном куплена, а она тут командует, как будто своё.
Я зашла на кухню. Свекровь стояла у плиты и разговаривала сама с собой. Увидев меня, она замолчала и демонстративно отвернулась.
Я подошла к плите, выключила газ.
– Нина Петровна, нам нужно поговорить.
Она обернулась.
– О чём нам с тобой разговаривать?
– О деньгах. О квартире. Я знаю, сколько вы получили за продажу.
Она побледнела.
– Откуда?
– Неважно. Важно то, что Инга забрала все деньги, а вы теперь живёте у нас. Мы не против вам помогать, но не за свой счёт. Пусть Инга снимает вам квартиру или платит нам за ваше проживание.
Свекровь схватилась за сердце.
– Ты меня убить хочешь? Да у меня давление, я сейчас упаду!
– Не падайте, – сказала я устало. – Я просто хочу справедливости. Инга получила почти шесть миллионов. Это ваши деньги. Вы имеете право на них.
– Я их сама отдала! – закричала Нина Петровна. – Инга моя дочь, она лучше знает, как ими распорядиться. А ты чужая, тебе ничего не обломится.
– Мне ничего и не надо. Мне надо, чтобы вы жили отдельно. Или чтобы Инга платила за ваше содержание. Выбирайте.
Свекровь зарыдала. Громко, навзрыд, как в театре.
– Господи, за что мне такое наказание! Сноха-изверг! Паша! Пашенька!
Из спальни вышел Павел. Посмотрел на рыдающую мать, на меня.
– Что ты опять устроила? – спросил он зло.
– Я ничего не устраивала. Я просто сказала правду. О деньгах, которые Инга забрала.
Павел подошёл к матери, обнял её.
– Мам, успокойся. Всё будет хорошо. Иди, приляг.
Он увёл её в зал, уложил на диван, принёс воды. Потом вернулся на кухню.
– Ты совсем с ума сошла? Мать старая, у неё сердце больное, а ты на неё с претензиями.
– А что мне делать, Паша? Молчать? Терпеть? Ты ничего не делаешь, я должна сама решать проблемы.
– Я сказал – разберусь. Не лезь.
Он ушёл в спальню, хлопнув дверью. Я осталась на кухне одна. Серёжа стоял в дверях, испуганно глядя на меня.
– Мама, ты плачешь?
Я вытерла глаза.
– Нет, сынок. Всё хорошо. Иди, я сейчас завтрак сделаю.
– А бабушка почему кричала?
– Бабушка просто устала. Всё будет хорошо.
Я говорила это, а сама не верила ни одному своему слову.
После той сцены на кухне в доме повисла тяжёлая тишина. Свекровь не выходила из зала до самого вечера. Павел ушёл на работу, даже не попрощавшись. Я сидела на кухне с Серёжей, кормила его завтраком и думала о том, что будет дальше.
Даша вышла позже, бледная, с кругами под глазами.
– Мам, можно я сегодня в школу не пойду? Голова болит.
Я потрогала её лоб. Вроде не горячий.
– Что случилось, дочка?
Она пожала плечами и опустила глаза. Я поняла: она всё слышала. И утренний скандал, и вчерашний разговор с Павлом. Стены в квартире тонкие.
– Ладно, оставайся. Но если станет хуже, скажи.
Она кивнула и ушла в детскую.
Серёжа доел кашу и убежал играть в машинки. Я осталась одна. Надо было чем-то заняться, но руки не слушались. Я просто сидела и смотрела в окно на серое небо.
Около двенадцати из зала выползла Нина Петровна. Прошла на кухню, молча налила себе воды и села за стол напротив меня.
– Ты довольна? – спросила она тихо.
Я подняла на неё глаза.
– Чем?
– Тем, что чуть не убила меня. У меня всю ночь сердце болело. Если бы не таблетки, я бы сейчас в больнице лежала.
Я молчала. Спорить с ней было бесполезно.
– Инга позвонила, – продолжила свекровь. – Я ей всё рассказала. Она приедет сегодня. Будет с тобой разговаривать.
– Хорошо, – сказала я. – Пусть приезжает. Мне тоже есть что ей сказать.
Свекровь усмехнулась.
– Ох, смотри, Алена. Инга у меня бойкая. Она тебе не Паша, молчать не будет.
– Я и не прошу молчать. Пусть говорит.
Нина Петровна допила воду и ушла обратно в зал. Я слышала, как она включила телевизор, сделала погромче. Видимо, чтобы заглушить свои мысли.
Инга приехала через час. Влетела в квартиру, даже не разувшись, прошла на кухню и с порога начала:
– Ну и что ты тут за цирк устроила? Мать до инфаркта доводишь, документы мои рылась?
Я встала.
– Во-первых, здравствуй. Во-вторых, я ничего не рылась. Ты сама забыла папку на столе. А в-третьих, я просто хочу понять, почему мы должны содержать твою мать, когда ты получила почти шесть миллионов.
Инга побледнела. Но быстро взяла себя в руки.
– Не твоё дело, сколько я получила. Мать сама решила отдать мне деньги. Я их не крала.
– А куда они делись? – спросила я спокойно. – Машина у тебя новая, сумка, шуба. А мать на диване у нас спит.
– Машина в кредит взята, между прочим. А сумка – подарок. Ты вообще не лезь в мои финансы.
Я подошла ближе.
– Инга, я не лезу в твои финансы. Я хочу, чтобы ты либо забрала мать к себе, либо платила за её проживание здесь. Коммуналка, еда, лекарства – это всё деньги. У нас их лишних нет.
Инга скрестила руки на груди.
– Никуда я мать не заберу. У меня квартира маленькая, я работаю, мне некогда. А вы – семья, должны ухаживать за пожилыми родителями. Это ваш долг.
– Долг? – я не верила своим ушам. – Перед кем долг? Перед тобой, что ли?
Из зала вышла Нина Петровна, встала рядом с Ингой.
– Не смей на дочку кричать. Она права. Вы должны за мной ухаживать, потому что я Павлу жизнь дала. А Инга мне и так помогает.
– Чем помогает, Нина Петровна? – спросила я. – Тем, что приходит раз в неделю чай попить?
– Хотя бы приходит! – выкрикнула свекровь. – А ты только и делаешь, что пилишь меня с утра до ночи.
Я закрыла глаза, посчитала до десяти, открыла.
– Хорошо. Давайте поступим иначе. Пусть Павел придёт, и мы все вместе решим.
– Паша уже всё решил, – отрезала Инга. – Он мужик, он за мать отвечает. А ты просто баба, должна слушаться.
Это было последней каплей.
– Знаешь что, Инга? – сказала я тихо. – Убирайся из моего дома. Прямо сейчас.
Она опешила.
– Что?
– Вон. Пошла вон. Ты здесь никто. Ты не платишь за эту квартиру, ты не живёшь здесь, ты даже не поздоровалась, когда вошла. Убирайся.
Инга открыла рот, закрыла, потом повернулась к матери.
– Мам, ты это слышишь? Она меня выгоняет.
Нина Петровна схватилась за сердце.
– Ах ты! Да как ты смеешь! Я сейчас Паше позвоню!
– Звони, – сказала я. – Звони кому хочешь. Но Инга уйдёт.
Я подошла к входной двери и открыла её. Инга стояла в коридоре, сверкая глазами.
– Ты ещё пожалеешь, – прошипела она. – Я тебе это припомню.
Она схватила свою сумку, надела сапоги и вылетела в подъезд. Я закрыла дверь и повернулась к свекрови. Та стояла бледная, трясущимися руками прижимая телефон к уху.
– Паша, приезжай скорее! Твоя жена совсем с ума сошла, Ингу выгнала, меня убивает! Да, прямо сейчас!
Я не стала её слушать. Прошла в спальню и села на кровать. Руки дрожали. Я никогда никого не выгоняла. Но сегодня что-то во мне перевернулось.
Через час приехал Павел. Влетел в квартиру, злой, взъерошенный. Сразу прошёл в зал, где рыдала мать, потом в спальню ко мне.
– Ты что творишь? – закричал он. – Совсем больная?
Я подняла на него глаза.
– Я выгнала твою сестру. Потому что она пришла в мой дом и начала меня учить жить. Если тебя это не устраивает, можешь уйти вместе с ней.
Павел опешил.
– Ты с ума сошла? Это моя квартира тоже.
– Наша, – поправила я. – Общая. Или ты забыл?
Он замолчал. Потом сел на кровать рядом.
– Лена, ну что ты делаешь? Мать плачет, Инга обижена. Ты разваливаешь семью.
– Я? – я посмотрела на него. – Это я разваливаю? А кто привёл в дом мать, не спросив меня? Кто молчал про шесть миллионов? Кто позволял сестре командовать? Ты, Паша. Ты всё это время молчал и делал вид, что всё нормально. А я задыхаюсь.
Он молчал.
– Я больше так не могу, – сказала я тихо. – Или ты решаешь проблемы, или я ухожу с детьми.
Павел вскинул голову.
– Куда уходишь?
– К маме. Поживу пока у неё. А ты тут разбирайся со своей роднёй.
– Лена, не глупи. Дети при чём? Им школа нужна, садик.
– Им спокойная мать нужна, а не истеричка, которая с утра до ночи воюет со свекровью.
Я встала и начала собирать вещи. Павел смотрел на меня и молчал. В дверях стояла Даша.
– Мама, мы уезжаем?
Я подошла к ней, обняла.
– Да, дочка. На время. Побудем у бабушки.
– Хорошо, – сказала она просто. И пошла собирать свой рюкзак.
Серёжа ничего не понимал, но чувствовал напряжение и тихо сидел в углу с машинками.
Я собрала самое необходимое: документы, одежду на пару дней, детские вещи. Павел всё это время стоял в коридоре, не зная, что делать.
– Лена, может, не надо? – спросил он тихо, когда я уже обувалась.
– Надо, Паша. Ты должен понять, что так нельзя. Я не вещь, которую можно ставить перед фактом. Я человек. Или ты начинаешь меня уважать, или нам не по пути.
Я взяла детей за руки, и мы вышли в подъезд. Дверь захлопнулась за нами, отрезая прошлую жизнь.
Мы сели в такси и поехали к моей маме. Она живёт в соседнем районе, в старой хрущёвке. Я не звонила ей заранее, просто приехала.
Мама открыла дверь и сразу всё поняла.
– Заходите, – сказала она тихо. – Я чай поставлю.
Дети разулись и прошли в комнату. Серёжа сразу полез к игрушкам, которые остались ещё с моего детства. Даша села на диван и уставилась в телефон.
Мама на кухне налила мне чай.
– Рассказывай, – сказала она.
И я рассказала. Всё. Про свекровь, про Ингу, про деньги, про молчание Павла. Мама слушала молча, только иногда качала головой.
– Дура ты, дочка, – сказала она наконец. – Надо было сразу жёстче. Но сейчас уже поздно об этом. Что думаешь делать?
– Не знаю, мам. Поживу пока у тебя. Если можно.
– Можно, конечно. Куда ж я денусь. Только долго так не проживёшь, сама понимаешь. Квартира маленькая.
– Я понимаю. Но пока мне нужно отдохнуть от них. Голова кругом идёт.
Мама вздохнула.
– А Павел что?
– Молчит. Я сказала, что или он решает проблемы, или мы не вернёмся.
Мама покачала головой, но ничего не сказала.
Вечером позвонил Павел. Я долго смотрела на экран, потом ответила.
– Лена, – голос у него был усталый. – Ты где?
– У мамы. Я же сказала.
– Я знаю. Я приеду завтра. Поговорить.
– Приезжай.
Я положила трубку. Ночью не спала, смотрела в потолок и думала, правильно ли сделала. Дети рядом, мама за стенкой, тихо. Но внутри была пустота.
Утром Павел приехал. Мама открыла дверь, молча пропустила его в комнату, где я сидела с чашкой чая.
Он сел напротив. Выглядел плохо: небритый, глаза красные.
– Лена, – начал он. – Я поговорил с Ингой. Она обещала давать деньги на маму.
– Обещала? – переспросила я. – Или даст?
– Сказала, что будет переводить по десять тысяч в месяц.
Я усмехнулась.
– Десять тысяч. А шесть миллионов где?
Павел опустил глаза.
– Это её дело. Я не могу заставить.
– Не можешь? Или не хочешь?
Он молчал.
– Паша, ты опять. Опять ищешь компромиссы, лишь бы никого не обидеть. А меня обижать можно?
– Я не обижаю.
– Молчанием обижаешь. Тем, что позволяешь им всё, а мне ничего.
Он поднял на меня глаза.
– Что ты хочешь?
– Я хочу, чтобы твоя мать жила отдельно. Чтобы ты поговорил с ней и объяснил, что так жить нельзя. Чтобы Инга либо забирала её, либо платила по-честному. Не десять тысяч, а хотя бы половину всех расходов. И чтобы ключи от нашей квартиры были только у нас. Ни у кого больше.
Павел вздохнул.
– Это сложно.
– Знаю. Но это единственный способ сохранить семью.
Он долго молчал, потом кивнул.
– Я попробую.
– Не пробуй, – сказала я. – Сделай.
Он ушёл, так и не выпив чай. Я смотрела в окно, как он садится в машину, и думала, вернётся ли он вообще.
Прошло три дня. Я жила у мамы, старалась не думать о том, что происходит в нашей квартире. Дети привыкли, Серёжа даже не спрашивал про папу, а Даша молчала, но я видела, как она смотрит на телефон в ожидании звонка.
Павел звонил каждый вечер. Коротко, сухо, отчитывался.
– Я говорил с матерью. Она плачет, говорит, что ты её выгнала.
– Я её не выгоняла, Паша. Я ушла сама. Есть разница.
– Она не понимает. Говорит, что ты разрушаешь семью.
Я молчала. Спорить по телефону бессмысленно.
– Лена, может, вернёшься? Поговорим нормально, все вместе.
– Нет. Пока твоя мать в квартире, я не вернусь. Я же сказала условия.
Он тяжело вздыхал и прощался.
На четвёртый день раздался звонок от Инги. Я удивилась, но ответила.
– Алена, привет. Можем встретиться и поговорить как цивилизованные люди?
Голос у неё был сладкий, как сироп. Я насторожилась.
– О чём нам говорить?
– О маме, о вас. Я понимаю, что ситуация сложная. Хочу предложить вариант.
Я подумала и согласилась. Назначили встречу в кафе недалеко от маминого дома.
Когда я пришла, Инга уже сидела за столиком с чашкой кофе. Выглядела она прекрасно: макияж, укладка, дорогой свитер. Как будто не было никакого скандала.
– Присаживайся, – она указала на стул. – Кофе будешь?
– Давай сразу к делу, – сказала я, садясь. – Что ты хочешь предложить?
Инга отпила кофе, помолчала.
– Я поговорила с мамой. Она готова снимать квартиру. Я помогу ей первое время. Но есть условие.
Я ждала.
– Павел должен подписать бумагу, что отказывается от любых претензий на мамины деньги в будущем. Чтобы потом, не дай бог, если что-то случится с мамой, он не пришёл ко мне и не начал требовать свою долю наследства.
Я смотрела на неё и не верила своим ушам.
– Ты серьёзно? Ты хочешь, чтобы Паша отказался от наследства в обмен на то, что вы снимете матери квартиру? Это же шантаж.
Инга пожала плечами.
– Это бизнес. Я вложила эти деньги, я их заработала. Мама сама мне их отдала. Я не хочу потом судов и разбирательств. А вы получите спокойную жизнь. Мама съедет, вы заживёте своей семьёй.
– А если Паша не согласится?
– Тогда мама остаётся у вас. Или, – она улыбнулась, – вы можете сами снимать ей квартиру. У вас же есть деньги?
Я встала.
– Ты чудовище, Инга. Ты просто чудовище.
Она не обиделась, только усмехнулась.
– Закон есть закон. Мама отдала мне деньги при жизни. Это её право. А вы хотите меня заставить их отдавать? Не выйдет.
Я ушла, не попрощавшись. На улице долго стояла, пытаясь отдышаться. Потом позвонила Павлу.
– Твоя сестра предлагает сделку. Паша, она хочет, чтобы ты отказался от наследства.
Он молчал.
– Ты слышишь меня?
– Слышу. Я уже знаю. Она звонила.
– И что ты решил?
Молчание. Потом он сказал:
– Я не знаю, Лена. Я запутался.
Я закрыла глаза.
– Паша, ты должен понять одну вещь. Если ты сейчас согласишься, ты навсегда останешься у неё в долгу. Она будет тебя шантажировать всю жизнь. И мать твоя будет жить с нами, потому что Инга найдёт способ не платить. Ты это понимаешь?
– Понимаю.
– Тогда что?
– Мне нужно подумать.
Он положил трубку. Я смотрела на экран и чувствовала, как внутри всё опускается. Он опять будет думать. Опять тянуть. А я?
Вечером того же дня у мамы раздался звонок в дверь. Я открыла – на пороге стояла Нина Петровна. Бледная, с сумкой в руках.
– Пусти, – сказала она тихо. – Поговорить надо.
Я растерялась, но отошла в сторону. Она вошла, разулась, прошла на кухню. Мама вышла из комнаты, увидела её и замерла.
– Здравствуйте, Нина Петровна, – холодно сказала мама.
– Здравствуй, – ответила свекровь. – Ты не волнуйся, я ненадолго.
Они сели за стол. Я присела рядом.
– Алена, дочка, – начала свекровь неожиданно мягко. – Я понимаю, что мы не поладили. Но я пришла не ссориться. Я пришла просить.
Я опешила.
– Просить о чём?
– Инга меня выгнала. – У Нины Петровны задрожали губы. – Сказала, что я ей мешаю, что она не будет за мной ухаживать, что я должна жить у вас или в доме престарелых. Я приехала к ней, думала, поживу немного, а она чемодан собрала и отправила обратно. Сказала, что если я не заставлю Пашу подписать бумаги, она меня знать не хочет.
Я смотрела на неё и не знала, что сказать. Ещё неделю назад эта женщина поливала меня грязью, а теперь сидела и плакала.
– Нина Петровна, – начала я осторожно. – А вы понимаете, что Инга вас просто использовала? Она забрала все деньги, а теперь вы ей не нужны.
Свекровь заплакала громче.
– Понимаю, дочка, теперь понимаю. Да поздно уже. Квартиры нет, денег нет, дочь родная отказалась. Куда мне идти?
Мама моя молчала, но я видела, как у неё сжались губы. Она всегда не любила свекровь, но сейчас, видимо, жалость боролась с неприязнью.
– Вы хотите к нам вернуться? – спросила я.
– А куда мне ещё? – всхлипнула Нина Петровна. – Только если вы примете. Я обещаю, я не буду вмешиваться, буду помогать, чем смогу. Только не гоните.
Я смотрела на неё и думала. С одной стороны, она виновата. С другой – старая женщина, которую предали собственные дети. Но если я сейчас её приму, всё вернётся на круги своя. И Инга получит то, что хотела.
– Нина Петровна, я не могу вам сейчас ответить. Мне нужно поговорить с Павлом. И с детьми.
Она кивнула, вытерла слёзы.
– Я подожду. Я на лавочке посижу.
– Оставайтесь пока здесь, – неожиданно сказала мама. – Чаю выпейте. А Лена позвонит Паше.
Свекровь посмотрела на неё с благодарностью. Я вышла в коридор и набрала Павла.
– Паша, приезжай к маме. Твоя мать здесь. Инга её выгнала.
Он приехал через полчаса. Влетел в квартиру, увидел мать, сидящую на кухне, и опешил.
– Мам, что случилось?
Нина Петровна снова заплакала, рассказала всё. Павел слушал, и я видела, как меняется его лицо. От удивления до злости, потом до горечи.
– Я убью эту Ингу, – тихо сказал он.
– Не надо никого убивать, – ответила я. – Надо решать, что делать дальше.
Мы сидели на кухне вчетвером: я, мама, Павел и Нина Петровна. Странная компания, которая ещё месяц назад казалась невозможной.
– Я не знаю, как нам быть, – сказал Павел. – Дома у нас мать жить не может, потому что Алена ушла. Алена без матери жить не может, потому что дома мать. Круг замкнулся.
Нина Петровна молчала, опустив голову.
– Есть вариант, – сказала мама. – Сдать вашу квартиру, а на эти деньги снять две: одну вам с детьми, другую – Нине Петровне. Или одну большую, чтобы все поместились, но с отдельными комнатами.
Мы с Павлом переглянулись.
– А ипотека? – спросила я. – Квартира в ипотеке, просто так сдать нельзя.
– Можно с разрешения банка, – сказала мама. – Надо узнавать.
Нина Петровна подняла голову.
– Дочка, прости меня, дуру старую. Я думала, Инга добрая, родная кровь. А она вон как. А ты, Алена, меня терпела, хотя я на тебя всё время кричала. Прости, если сможешь.
Я молчала. Простить? Легко сказать. Слишком много боли она мне причинила. Но и не простить – значит, остаться с камнем на душе.
– Я подумаю, – ответила я. – Сейчас не готова.
Она кивнула, и это было честно.
Павел отвёз мать обратно к нам домой. Сказал, что пока поживут вдвоём, а там видно будет. Я осталась у мамы.
Ночью мне позвонила Инга. Голос у неё был злой, колючий.
– Ты мать к себе забрала? Думаешь, я теперь деньги отдам?
– Инга, я никуда её не забирала. Она сама пришла. Ты её выгнала.
– Я не выгоняла. Я сказала, что не могу её содержать. Это разные вещи.
– Для неё одинаково.
Инга засмеялась.
– Ладно, живите как хотите. Но знай: если вы будете требовать деньги, я подам в суд. У меня есть расписка от матери, что она передала мне деньги добровольно. И есть нотариальное согласие Павла на сделку. Так что ничего вы не получите.
– Мы ничего и не требуем. Мы просто хотим, чтобы мать жила по-человечески.
– Вот и живите. А меня оставьте в покое.
Она бросила трубку. Я смотрела на телефон и думала: неужели родные люди могут быть такими жестокими?
Утром я проснулась от того, что Серёжа возился рядом. Даша уже сидела за столом, делала уроки. Обычное утро. Но внутри было неспокойно.
Я заварила чай и села на кухне. Мама подошла, села напротив.
– Что думаешь делать?
– Не знаю, мам. Паша предлагает вернуться. Говорит, мать теперь будет тихой, он с ней поговорил.
– А ты веришь?
– Не знаю. Верить вообще никому нельзя, как выяснилось.
Мама вздохнула.
– Только ты решай. Не я, не Паша, не свекровь. Ты. И дети.
Я кивнула. Легко сказать – решай. А как решить, когда сердце разрывается на части?
Днём пришёл Павел. Один. Сел на кухне, долго молчал, потом сказал:
– Я всё решил.
Я ждала.
– Мать пока поживёт у нас. Но я буду искать ей жильё. Сниму комнату или маленькую квартиру. Ипотеку будем платить дальше, я нашёл подработку. Инге я сказал, что от наследства отказываюсь, но пусть она больше никогда не появляется в нашей жизни. И ключи я у неё забрал.
Он протянул мне связку.
– Вот твои ключи. Других ни у кого нет.
Я взяла ключи, повертела в руках.
– А мать? Она согласна?
– Согласна. Ей деваться некуда. Она поняла, что Инга её предала. Теперь только на нас надеется.
Я долго смотрела на Павла. Он выглядел уставшим, постаревшим за эти недели. Но в глазах была решимость, которой я раньше не видела.
– Я вернусь, – сказала я тихо. – Но с условием. Если твоя мать начнёт снова командовать, я уйду сразу. И второго шанса не будет.
– Я понимаю. Я сам буду следить. Обещаю.
– Твои обещания я слышала.
Он опустил голову.
– Я знаю. Но я правда постараюсь.
Я вздохнула.
– Ладно. Попробуем ещё раз.
Мы обнялись. Дети выбежали из комнаты и повисли на нас. Даже Серёжа, который в последнее время сторонился отца, прижался к нему.
Вечером мы собирали вещи. Мама помогала, молчала, только в дверях сказала:
– Если что – ты знаешь, где мой дом. Всегда приму.
Я обняла её и пошла к машине, где ждали Павел и дети.
Когда мы зашли в квартиру, Нина Петровна стояла в коридоре. В простом халате, без косметики, непривычно тихая.
– Здравствуй, Алена, – сказала она. – Я ужин приготовила. Прости, если что не так.
Я посмотрела на неё. Может, она и правда изменилась? А может, просто испугалась. Время покажет.
– Здравствуйте, – ответила я. – Пойдёмте ужинать.
Мы прошли на кухню. На столе стоял борщ, котлеты, салат. Как в первый день, только теперь всё было по-другому. Дети сели, Серёжа сразу потянулся к хлебу. Даша аккуратно положила салат себе в тарелку.
Павел сел рядом со мной, взял за руку.
– Спасибо, – шепнул он.
Я кивнула. Ужин прошёл в тишине. Никто никого не критиковал, не учил жить. Только иногда Нина Петровна смотрела на меня виновато и отводила глаза.
Ночью я долго не могла уснуть. Смотрела на спящего Павла и думала: правильно ли я сделала, что вернулась? Или это очередная ошибка? Время покажет. А пока нужно просто жить дальше. Ради детей. Ради себя. Ради того, чтобы однажды точно знать – я сделала всё правильно.
Прошёл месяц. Месяц тихой, осторожной жизни, когда каждый день был как хождение по тонкому льду. Нина Петровна старалась не вмешиваться. Она вставала рано, тихо завтракала, уходила в зал и смотрела телевизор в наушниках, которые я ей купила. Павел ходил на работу и на подработку, возвращался поздно, но по выходным старался проводить время с детьми.
Я тоже изменилась. Перестала вздрагивать от каждого шороха, перестала ждать подвоха. Но внутри всё равно сидел страх, что это затишье перед бурей.
И буря не заставила себя ждать.
В субботу утром, когда мы завтракали, в дверь позвонили. Павел пошёл открывать и замер на пороге. Я выглянула из кухни и увидела Ингу. Она стояла в подъезде с каким-то мужчиной в дорогом пальто.
– Чего тебе? – спросил Павел холодно.
– Поговорить надо, – Инга попыталась заглянуть ему через плечо. – Пустишь?
– Нет. Говори здесь.
Инга скривилась, но сдержалась.
– Это юрист, – она кивнула на мужчину. – Мы пришли решить вопрос с матерью.
Я вышла в коридор. Нина Петровна, услышав голос дочери, тоже появилась из зала. Увидела Ингу и побледнела.
– Зачем? – тихо спросила она. – Зачем пришла?
Инга посмотрела на мать и сказала громко, чтобы все слышали:
– Мама, я хочу тебе помочь. Ты живёшь в таких условиях, в тесноте. А я могу снять тебе квартиру. Но есть условие.
Я усмехнулась. Условие. Конечно.
– Какое? – спросила Нина Петровна дрожащим голосом.
– Ты должна подписать бумагу, что деньги, которые я тебе давала на хранение, ты мне вернула. И что никаких претензий ко мне не имеешь.
Я не выдержала.
– Ты с ума сошла? Какие деньги ты ей давала? Ты у неё забрала всё, а теперь хочешь, чтобы она ещё и расписалась, что должна тебе?
Юрист шагнул вперёд.
– Вы не вмешивайтесь, пожалуйста. Это дело между матерью и дочерью.
– Это моя квартира, – отрезала я. – И здесь я решаю, кто вмешивается, а кто нет.
Инга закатила глаза.
– Опять ты со своим гонором. Мама, ты слышишь? Твоя сноха тебе рта раскрыть не даёт. Хочешь так и жить, под её каблуком?
Нина Петровна молчала. Смотрела то на Ингу, то на меня, то на Павла. Потом тихо сказала:
– Инга, уходи.
– Что? – Инга опешила.
– Уходи, дочка. Я сказала. Не нужно мне от тебя ничего. Ни квартиры, ни денег. Ты меня уже предала один раз, второй не надо.
У Инги глаза стали круглыми.
– Мама, ты понимаешь, что говоришь? Я тебе помощь предлагаю, а ты...
– Я всё понимаю, – перебила Нина Петровна. – Ты не помощь предлагаешь. Ты свою совесть успокоить хочешь. Чтобы я бумажку подписала, и ты спала спокойно. А я не подпишу. Пусть совесть тебя мучает, если она у тебя есть.
Инга побагровела.
– Дура старая! – закричала она. – Я для неё старалась, а она... Да ты без меня никто! Сидишь тут у них на шее, а они тебя терпят, потому что деваться некуда!
– А вот это уже ложь, – сказал Павел спокойно. – Мать у нас не на шее. Она помогает по дому, с детьми сидит, когда надо. И мы её не терпим, мы с ней живём. А ты иди отсюда, Инга. И больше не приходи.
Он закрыл дверь перед её носом. Мы стояли в коридоре и молчали. Потом Нина Петровна заплакала. Тихо, без всхлипов, просто слёзы текли по щекам.
– Простите меня, – сказала она. – За всё простите. Я дура была, что ей поверила.
Я подошла и обняла её. Впервые за всё время.
– Всё хорошо, – сказала я. – Вы сейчас правильно поступили.
Она кивнула и ушла в зал. Павел посмотрел на меня.
– Ты как?
– Нормально. А ты?
– Тоже. Знаешь, я думал, будет хуже. Думал, мать к ней уйдёт. А она осталась.
– Она поняла, кто ей на самом деле родной.
Павел обнял меня.
– Спасибо тебе. За всё. За то, что терпишь, за то, что вернулась, за то, что не бросила.
Я прижалась к нему и почувствовала, как внутри отпускает та боль, что копилась месяцами.
Прошло ещё две недели. Инга больше не появлялась. Иногда звонила, но Нина Петровна не брала трубку. Потом звонки прекратились.
Мы жили своей жизнью. Павел нашёл постоянную подработку, я начала потихоньку брать заказы на дому (я бухгалтер, могу работать удалённо). Нина Петровна водила Серёжу в садик и забирала его, помогала по хозяйству, даже готовить стала лучше, хотя я всё равно перепроверяла.
Даша перестала бояться выходить из комнаты. Однажды я застала их с бабушкой за разговором. Нина Петровна показывала ей старые фотографии, рассказывала про свою молодость. Даша слушала, и впервые за долгое время на её лице была улыбка.
Вечером того же дня я сидела на кухне с чашкой чая. Нина Петровна подошла и села напротив.
– Алена, можно тебя спросить?
Я кивнула.
– Ты меня простила?
Я задумалась. Простила ли? Сложный вопрос.
– Не знаю, – честно ответила я. – Наверное, нет. Но я стараюсь не злиться. Это тяжело, очень тяжело. Вы мне столько боли причинили.
Она опустила голову.
– Я понимаю. Я бы себя тоже не простила. Но я постараюсь, чтобы ты когда-нибудь смогла. Обещаю.
Я посмотрела на неё. Старая женщина, уставшая от жизни, преданная родной дочерью. Она не враг. Она просто запуталась.
– Давайте не будем загадывать, – сказала я. – Будем жить сегодняшним днём. Хорошо?
Она кивнула.
– Хорошо.
В тот вечер мы долго сидели на кухне, пили чай и говорили. О детстве Павла, о её молодости, о том, как она растила детей одна. Я слушала и понимала, что за этим тяжёлым характером – просто страх остаться одной, быть никому не нужной.
Месяц спустя мы наконец нашли ей квартиру. Небольшую студию в соседнем доме. Снимать решили пока, а там видно будет. Павел договорился с хозяином, я помогла собрать вещи. Нина Петровна суетилась, переживала.
– А как же вы? Как же дети? Я же без них не смогу.
– Мы рядом, – успокаивала я. – Заходите каждый день. Будете с Серёжей гулять, Даше помогать с уроками. Это же не прощание, а переезд.
Она успокоилась.
В день переезда пришёл Павел, помог перетаскать вещи. Я накрыла стол в новой квартире – символически, на новоселье. Пришли с детьми, посидели, поели. Нина Петровна светилась.
– Хорошо-то как, – повторяла она. – Своя квартира. Маленькая, а своя.
– Снимаем, – поправил Павел.
– И ничего. Главное, отдельно. А вы приходите, я буду печь вам пирожки.
Даша засмеялась.
– Бабушка, ты обещала.
– Обещала, значит сделаю.
Вечером, когда дети уснули, мы с Павлом сидели на кухне. За окном был дождь, в квартире тихо, только чайник шумит.
– Знаешь, – сказал Павел. – Я думал, мы не справимся. А мы справились.
– Не расслабляйся, – улыбнулась я. – Впереди ещё ипотека, дети, жизнь.
– А вместе мы всё сможем.
Я посмотрела на него и поняла, что верю. Впервые за долгое время верю.
Через неделю я встретила Ингу в магазине. Она стояла у кассы с корзиной продуктов, увидела меня и отвернулась. Я прошла мимо, даже не поздоровавшись. Потом остановилась, вернулась.
– Инга.
Она обернулась.
– Чего тебе?
– Ничего. Просто хочу сказать: мать устроена, живёт отдельно, всем довольна. И если ты ещё раз попытаешься к ней подойти с какими-то бумагами, я лично позвоню твоему начальнику и расскажу, как ты с родной матерью поступила. Думаю, ему будет интересно.
Инга побледнела.
– Ты не посмеешь.
– Посмею. Ещё как посмею. Так что живи своей жизнью и не лезь в нашу.
Я развернулась и ушла. На душе стало легко-легко.
В воскресенье мы пошли в гости к Нине Петровне. Она действительно испекла пирожки, напекла гору, накрыла стол. Сидели, пили чай, смеялись. Серёжа залез к ней на колени и уснул. Даша показывала свои рисунки.
– Бабушка, смотри, это я нарисовала наш дом, а это ты в окошке.
Нина Петровна смотрела и улыбалась сквозь слёзы.
– Красиво, внученька. Очень красиво.
Павел сидел рядом со мной, держал за руку.
– Спасибо, – шепнул он.
– За что?
– За то, что ты есть. За то, что не ушла. За то, что верила.
Я ничего не ответила. Просто положила голову ему на плечо и закрыла глаза.
Впереди была целая жизнь. С трудностями, с радостями, с мелкими ссорами и большими победами. Но теперь я знала точно: мы справимся. Потому что мы вместе.
Потому что это и есть семья.