Наши дороги жизни непредсказуемые. Мы планируем одно, а через мгновение жизнь меняет наши планы и мы оказываемся в другой ситуации, городе или стране.
Когда Михаилу Михайловичу Пришвину было 53 года привела его дорога в город Сергиев Посад, который тогда называли Загорск. Прожил Пришвин в этом городе 11 лет с 1926 по 1937 год.
В весенний солнечный день гуляли мы с дочкой по улочкам Сергиева Посада и проходили мимо дом, в котором проживал Михаил Михайлович Пришвин.
Сегодня дом, в котором жил Михаил Пришвин находится на улице Вифанская, раньше она называлась улица Комсомольская, дом 75.
Вот обычная улица, на которой сохранился дом Пришвина.
В те года дом находился на краю леса. В наши дни город стал больше и дом уже не у леса.
В этом доме собирались писатели, художники, поэты и критики. В такие дни накрывали стол, пыхтел самовар и распевали русские песни.
Когда начинался охотничий сезон, Пришвины пешком, или на нанятой телеге, или на легковой машине "Машке", когда ее купили в 1928 году, уезжали из города в леса и деревни. Снимали пол-избы, готовили на костре, в деревне покупали только масло, молоко и творог. Дичь была, только добытая самим Пришвиным, спали в шалашах, заготовляли на зиму клюкву, бруснику, лекарственные травы, варили варенье из лесных и деревенских ягод и фруктов. Охотились, натаскивали собак, фотографировали, беседовали с местными людьми. Пришвина часто видели в лесу сидящим на пеньке с блокнотом и огрызком карандаша.
Подробности жизни Михаила Михайловича Пришвина сегодня известны многим, так как он вел дневник с 1905 года до самой смерти 1954 года. Когда Пришвин менял места жительства, главным его багажом были его записи.
В этот дневник попали записи тех дней, когда колокола Троице-Сергиевой лавры были сброшены и отправлены на переплавку. Серия фотографий и записей из дневника называется «Когда били колокола».
События происходили в 1929 году.
22 ноября . В Лавре снимают колокола, и тот в 4000 пудов, единственный в мире, тоже пойдет в переливку. Чистое злодейство, и заступиться нельзя никому и как-то неприлично: слишком много жизней губят ежедневно, чтобы можно было отстаивать колокол …
8 января 1930 год. Вчера сброшены языки с Годунова и Карнаухого. Карнаухий на домкратах. В пятницу он будет брошен на Царя с целью разбить его. Говорят, старый звонарь пришел сюда, приложился к колоколу, простился с ним: «Прощай, мой друг!» и ушел, как пьяный.
15 января. 11-го сбросили Карнаухого. Как по-разному умирали колокола. Большой, Царь, как большой доверился людям в том, что они ему ничего худого не сделают, дался опуститься на рельсы и с огромной скоростью покатился. Потом он зарылся головой глубоко в землю.
Карнаухий как будто чувствовал недоброе и с самого начала не давался, то качнется, то разломает домкрат, то дерево под ним трескается, то канат оборвется. И на рельсы шел неохотно, его потащили тросами …
16 января. Осматривали музей. Две женщины делали вид, что рассматривают мощи преп. Сергия, как вдруг одна перекрестилась и только бы вот губам ее коснуться стекла, вдруг стерегущий мощи коммунист резко крикнул: «Нельзя!».
Рассказывали, будто одна женщина из Москвы не посмотрела на запрещение, прикладывалась и молилась на коленях. У нее взяли документы и в Москве лишили комнаты.
Рабочие лебедками подымали язык большого колокола и с высоты бросали его на Царя. Стопудовый язык отскакивал, как мячик. Подводы напрасно ждали обломков.
Так окончил жизнь свою в 330 лет печальный колокол, звуки которого в Посаде привыкли соединять с несчастьем, смертью и т.п.
В период жизни, когда писатель жил в Сергиевом Посаде (Загорск), было написано много произведений.
Листик за листиком падают с липы на крышу, какой листик летит парашютиком, какой мотыльком, какой винтиком. А между тем мало-помалу день открывает глаза, и ветер с крыши поднимает все листья и летят они к реке куда-то вместе с перелётными птичками. Тут стоишь себе на берегу, один, ладонь к сердцу приложишь и душой вместе с птичками и листьями куда-то летишь. И так-то бывает грустно, и так хорошо, и шепчешь тихонько: — Летите, летите! Так долго день пробуждается, что, когда солнце выйдет, у нас уже обед. Мы радуемся хорошему тёплому дню, но уже больше не ждём летящей паутинки бабьего лета: все разлетелись, и вот-вот журавли полетят, а там гуси, грачи — и всё кончится.