Наиболее прославленной работой Татьяны Яблонской является полотно «Хлеб», которое сегодня можно увидеть в Государственной Третьяковской галерее. Именно с неё обычно начинается разговор об этой художнице, чьё творчество считается ярким олицетворением целой исторической эпохи.
Летом 1948 года Яблонская, в то время преподаватель Киевского художественного института, вместе со студентами отправилась на практику в село Летава, находившееся в одном из передовых колхозов Украины. Студенты приехали раньше и успели отправить педагогу письмо, где жаловались на скуку и отсутствие живописных видов, а также на то, что уставшие от тяжёлого труда местные жители не хотят позировать. Это сообщение серьёзно разозлило Яблонскую. Сама она давно мечтала поработать в месте, где, по её мнению, люди по-настоящему увлечены трудом, и где художник может сосредоточиться на самой сути жизни, а не на поиске красивых видов. О достижениях колхоза она, впрочем, знала лишь из газетных статей.
Путь в Летаву лежал через Каменец-Подольский, город, где семья Яблонских когда-то жила несколько лет. Татьяна родилась в Смоленске в 1917 году, потом семья переезжала: Одесса, затем Каменец-Подольский. Выбор отца, Нила Александровича, пал на этот приграничный город, возможно, не без надежды когда-нибудь покинуть СССР. После неудавшегося побега семья осела в Луганске.
Нил Яблонский, выходец из духовного сословия, сам мечтал стать художником, но жизнь сложилась иначе. Несмотря на это, он сумел дать детям прекрасное домашнее образование и твёрдо решил, что они реализуют его несбывшуюся мечту. Его воля была исполнена: дочери Татьяна и Елена стали художницами, а сын Дмитрий — архитектором. Однако, повзрослев, дети отдалились от отца, чьи попытки оградить их от коммунистических идей не увенчались успехом — молодёжь увлеклась романтикой строительства нового мира.
Именно благодаря основательной подготовке, полученной от отца, сёстры Яблонские, окончив школу в Каменец-Подольском, сразу поступили на второй курс художественного техникума в Киеве. Вскоре техникум закрыли из-за реформы, боровшейся с «формализмом» в искусстве. Только в 1935 году они стали студентками обновлённого Киевского художественного института.
Татьяна Яблонская училась с невероятным упорством и трудолюбием. Её выдающиеся результаты были отмечены персональной выставкой в институте в начале 1941 года. Но начавшаяся война прервала этот творческий взлёт. Художницу с сестрой и новорождённой дочерью эвакуировали в Саратовскую область. Там, горожанка по происхождению, она на несколько лет превратилась в «тетку Таньку» — работала в поле наравне со всеми, выполняя самую разную крестьянскую работу.
Вернувшись в освобожденный Киев в апреле 1944 года, Яблонская начала сложное возвращение в профессию, сопровождавшееся сомнениями, попытками нагнать упущенное и поисками собственной творческой темы. Эти поиски увенчались успехом летом 1948 года в малоизвестной Летаве, куда был направлен на практику её институт.
Художница застала студентов в здании школы, упрекнула их в унынии и вместе с ними отправилась осматривать колхоз. Их поразило обилие построек: коровники, конюшни, кузница. Яблонскую впечатлил хозяйственный размах и инициатива. Она с удивлением отмечала, что в колхозе было всё необходимое, даже шелковичных червей разводили с большим умением. Жители, по её словам, жили зажиточно, имея магазин, клуб, школы и духовой оркестр, не чувствуя нужды ездить в город.
Однако эти яркие воспоминания, записанные десятилетие спустя, вероятно, были идеализированы, обретя масштаб кадра из жизнеутверждающей кинофеерии. Сама Яблонская предпочла не замечать заброшенные личные огороды, сосредоточившись на образцовом порядке колхозных угодий. Возможно, она понимала, что попала в «вдовий колхоз», где основная нагрузка лежала на женщинах, но болезненный личный военный опыт вытеснялся образом процветающего хозяйства.
За время практики она создала около 300 рисунков и этюдов, в основном наброски рабочих сцен, так как позировать местные жители не хотели. Но, начав работу над полотном, художница не использовала ни один из этих материалов. Она задумала создать монументальный, но живой образ, «звучащий как народная песня о труде».
Центральный образ колхозницы был обобщённым и навеян собственным плакатом Яблонской. Она одела женщин в живописные традиционные юбки, добавила им стати и дородности, но от вышитой сорочки отказалась, дабы избежать излишней плакатности.
Работа шла в институтских условиях: мешки с песком, картонный совок, куча песка во дворе, имитировавшая зерно. Натурщицей для героини стала Галина Невчас. Примечательно, что на картине нет портретов реальных летаевцев. Даже председатель представлен лишь своей сумкой. Фон закрывает огромная скирда, а идеологический лозунг на грузовике полускрыт фигурами. Это сместило акцент с идеологии на универсальную формулу «счастье и радость труда». Картина обрела имя «Хлеб» в момент озарения, когда художница решила заполнить холст золотым потоком зерна.
Уже в 2000-х годах корреспонденты, побывавшие в Летаве, записали воспоминания постаревших колхозниц. Глядя на картину, они узнавали себя в работе, но не в образах дородных женщин в широких юбках, поясняя, что одевались скромнее и носили узкие, городского фасона, юбки. Все они вспоминали голод 1946 года, когда ели жмых и бурьян. А за рекордный урожай 1947-го девушки-ударницы получили желанную награду — по катушке ниток, которые в те годы ценились наравне с мылом.
Вернемся к 1949 году. Едва успевшая просохнуть картина была показана осенью на республиканской выставке, после чего ее отправили в Москву, на всесоюзный смотр. Буквально накануне его открытия, 31 октября 1949 года, когда московская публика еще не видела новое полотно Яблонской, в центральной газете «Культура и жизнь» появилась статья «За социалистический реализм в живописи». В ней молодую украинскую художницу причислили к мастерам, испытавшим пагубное влияние импрессионизма, тем, кто принес «реализм в жертву так называемой „живописности“». Короче говоря, ее, вместе с такими фигурами, как Аркадий Пластов и Мартирос Сарьян, записали в «формалисты-бракоделы».
Однако едва выставка открылась, полотно «Хлеб» оказалось в фокусе всеобщего внимания и даже получило Сталинскую премию второй степени. Критики называли ее одной из лучших работ на смотре, видя главное достоинство в том, что она выражает радостный, свободный труд и показывает жизнерадостных людей, прекрасных в своем трудовом энтузиазме.
Вслед за газетными хвалебными отзывами сама Яблонская выступила с ответным словом в печати (в «Культуре и жизни» от 11 февраля 1950 года). Сначала она, каясь, согласилась со справедливостью критики своих прежних импрессионистических работ, а затем впервые рассказала о создании «Хлеба». Художница отметила, что именно в Летавах «почувствовала, насколько еще искусство в долгу перед нашим великим народом, как оно еще слабо отражает все величие и благородство советского человека, размах социалистического переустройства страны».
Будто давая клятву верности соцреализму, она твердо заявляла: «До поездки в колхоз меня немного обижали упреки в формализме. Теперь я соглашаюсь с ними. В моем сознании произошел большой перелом. … К своей последней картине „Хлеб“ я подходила иначе. В ней я от всего сердца старалась передать те чувства, которые так взволновали меня в колхозе. Мне хотелось передать радость коллективного труда прекрасных наших людей, богатство и силу колхозов, торжество идей Ленина — Сталина в социалистической переделке села».
Даже в личных письмах того периода она повторяла эту риторику, настаивая, «…что только глубокое и тесное общение с лучшими сторонами нашей жизни может толкнуть вперед наше искусство. … Чтобы создать действительно нужные произведения, надо подолгу жить с людьми, изучать их со всех сторон. Со всех сторон схватывать жизнь. Тогда только явится обобщение».
В дальнейшем оглушительный успех «Хлеба» обернулся для Яблонской своего рода наваждением и едва ли не проклятием. Картина принесла ей всесоюзную славу, но одновременно сделала заложницей этого триумфа, породила армию подражателей, а саму художницу превратила в «законодательницу тем» и непререкаемый авторитет в украинском искусстве. Если до войны она лишь начинала серьезно работать над живописной техникой, то теперь тонкость чисто живописных ощущений была утрачена, а трехлетний перерыв в работе в военные годы отбросил ее назад. Ей было ясно, что «нужно было бы снова долго и внимательно поработать с натуры, чтоб восстановить эти забытые и по-настоящему еще не укрепившиеся ощущения». Но тогда было не до учебы. Она, как и все, переживала послевоенный подъем. Молодость, уверенность в себе, обилие замыслов и радость от первых побед переполняли ее. «После „Хлеба“ я уже начисто забыла все живописные задачи. Только жизнь, жизнь, жизнь!» — вспоминала она.
Однако достигнуть уровня своего триумфа с полотном «Хлеб» художнице более не довелось. Не стала успехом масштабная работа «Весна» (1950 г., хранится в Государственном Русском музее). Сама автор спустя десятилетия отмечала: «„Весна“ — это уже спад. Чистейший фотографизм, натурализм и полная бездеятельность. И — снова премия! Как же не поверить, когда тебя так превозносят?» Не был реализован и замысел картины о шахтерах Кривбасса, не сложились работы о спортсменах Днепра и киевских строителях. Признание вернулось с картиной «Утро» (1954, Третьяковская галерея), где она запечатлела свою тринадцатилетнюю дочь Елену — легкую, стройную, будто устремляющуюся навстречу городу и новому дню. Полотно быстро обрело популярность, тиражировалось и вошло в учебники, хотя сама Яблонская оставалась им не вполне довольна, считая его «антиживописным».
Тогда, по воспоминаниям, художница сломала и выбросила будто заколдованные кисти, которыми писала «Хлеб» и работала в 1950-е. Этим почти ритуальным действием она попыталась отгородиться от фальши и обрести путь к подлинному творчеству. Во второй половине 1950-х Яблонская уехала из Киева в Армению, а затем в Прикарпатье. Стремясь найти новые впечатления, она объездила украинские, гуцульские и румынские села, открыв для себя источник вдохновения в народном искусстве: в наивной живописи, яркой керамике, вышитых рушниках и даже расписных клеенках. Ее глубоко трогало то, что продолжало жить в народе.
После этих путешествий художественный язык Яблонской преобразился: обогатился контрастными цветовыми пятнами, обобщенным силуэтом, декоративной плоскостностью. В работе «Лето» (1967, ГТГ) она легко выстраивает пространство, ритмично чередуя холмы, дороги и грядки. В мягких складках земли, словно грибы, прячутся хатки, а кроны деревьев напоминают перекатывающиеся шары. Весь этот сине-зеленый мир подчинен единому гармоничному ритму.
Летом 1972 года Татьяна Яблонская посетила Италию. На этот раз ее чувства захватила не Венеция или Рим, а Флоренция. Целыми днями она бродила по городу, а по вечерам, уставшая, разглядывала из окна лабиринт узких улочек и черепичные крыши, осмысливая увиденное.
Вернувшись в Киев, она приступила к работе, имея при себе натурные акварельные этюды. Но художнице хотелось, чтобы за свежестью мгновенных впечатлений проступала глубокая история города, его искусство.
Взяв за основу набросок дочери Елены, она изобразила себя со спины в гостиничном номере, облокотившейся на подоконник и созерцающей панораму дворцов и церквей. Подобно мастерам Раннего Возрождения, Яблонская тщательно выстроила перспективу комнаты с клетчатым полом. Распахнутое окно уподобилось триптиху: в центре — базилика Санта-Кроче, усыпальница великих итальянцев; слева — форт на Арно; на правой створке — собор Санта-Мария-дель-Фьоре, которого не было видно из окна, но без которого, по мнению художницы, образ Флоренции был бы неполон.
За картину «Вечер. Старая Флоренция» (1972, ГТГ) Яблонская получила серебряную медаль Академии художеств СССР. Она признавала влияние старых мастеров и называла эту работу своим «новым пленом». В 1970-е многие советские художники обрели свободу чувствовать себя дома в любом культурном пространстве и исторической эпохе. Вступив на этот путь, Яблонская вновь одержала творческую победу.
Шли годы. Татьяну Яблонскую всегда отличали неиссякаемое жизнелюбие и стойкость. Даже в старости, прикованная к инвалидному креслу, она продолжала работать у окна.
Она оставила автобиографические записки. В отрывке 1997 года есть такие строки: «Год рождения не выбирают… Оправдываться ни в чем не буду. Ко всем своим работам относилась искренне. Иногда приходилось идти на компромиссы — пусть меня не судят слишком строго».
В одной из последних бесед с дочерью, весной 2005 года, Татьяна Ниловна сказала: «А все-таки лучшая моя картина — это „Хлеб“!» Ее дочь вспоминала, что эти слова прозвучали как итог долгих размышлений, и, возможно, неслучайно.
