Квартиру Ирина получила в наследство от отца три года назад. Двушка на пятом этаже, с видом на тополя, с широкими подоконниками, где она любила сидеть по утрам с кофе, пока весь дом ещё спал. Отец купил её давно, ещё в девяностые — копил, не ездил в отпуска, отказывал себе во всём. Когда его не стало, Ирина долго не могла войти сюда без кома в горле. Потом привыкла. Потом полюбила — именно как своё, кровное, единственное место на земле, где она точно у себя дома.
Дмитрий переехал к ней после свадьбы. Свою квартиру — съёмную — бросил без сожаления. Жили хорошо: он уходил в офис в восемь, она садилась за ноутбук, работала до пяти, вечером вместе ужинали.
В середине октября скончался свёкр.
Галина Фёдоровна осталась одна в своей квартире в Люберцах. Дмитрий ездил к ней каждые выходные, иногда оставался ночевать. Возвращался молчаливым, грустным. Ирина всё понимала — горе, первые месяцы самые тяжёлые.
В начале ноября Дмитрий сказал:
— Мама совсем погрустнела. Одна сидит, не ест почти, соседка говорит — не выходит никуда. Может, пусть поживёт с нами немного? Ей развеяться надо.
Ирина помолчала секунду.
— Сколько — немного?
— Ну, не знаю. Недельку-другую. Пока отойдёт.
Ирина подумала: недельку — это можно. Почему не помочь?
— Хорошо, — сказала она. — Привози её.
***
Галина Фёдоровна приехала в пятницу вечером, с большой сумкой и маленьким пакетом, где лежали какие-то банки — варенье, солёные огурцы.
— Вот, привезла вам. Летом крутила — теперь хоть кто-то поест.
Ирина расстелила ей в зале на диване, показала, где полотенца, где чай. Галина Фёдоровна всё осматривала тихо, молча кивала. Казалась маленькой и растерянной — совсем не такой, какой Ирина её знала раньше.
Первые дни было жалко её. По-настоящему.
Потом стало иначе.
***
Ирина работала из дома — переводы, редактура, иногда синхрон по видеосвязи. Работа требовала тишины, сосредоточенности, закрытой двери. Дмитрий это знал и уважал — за три года привык не заходить в спальню без стука.
Галина Фёдоровна не знала.
В первый же будний день она вошла в половине одиннадцатого.
— Ирочка, ты не занята? Я тут оладушек напекла.
— Я на звонке, Галина Фёдоровна, — сказала Ирина вполголоса, прикрыв микрофон.
— А, ну ладно, ладно. Я тогда оставлю на кухне.
Дверь закрылась. Через двадцать минут открылась снова.
— Ирочка, у вас соль где? Я на полке не нашла.
— В шкафу над плитой, нижняя полка.
— А, вот она. А мука у вас есть? Я хотела пирог испечь.
— Есть, там же.
— Поняла, поняла. Не буду мешать.
К обеду Ирина насчитала семь заходов.
***
Она не говорила Дмитрию. Думала — само пройдёт, Галина Фёдоровна освоится, поймёт ритм семьи. Но не проходило. Каждый день одно и то же: телевизор в зале с утра — сначала тихо, потом громче. Запах жареного лука в одиннадцать, когда Ирина ещё не завтракала. Разговоры на кухне, куда невестка выходила налить воды и уйти, но уйти не получалось — Галина Фёдоровна рассказывала про соседей в Люберцах, про то, каким был Виктор Иванович, про племянницу, которая не позвонила поздравить её с юбилеем.
Ирина стояла с кружкой и слушала. Не потому что хотела — просто уйти посреди рассказа было неловко.
Работа страдала. Сроки горели. Одному клиенту она сдала перевод с опозданием на день — первый раз за два года.
Вечером Дмитрий приходил из офиса, и Галина Фёдоровна расцветала. Они ужинали втроём, она рассказывала ему то же, что рассказывала Ирине днём, он слушал, кивал, смеялся иногда. После ужина они садились в зале смотреть телевизор вдвоём. Ирина уходила в спальню — доделывать то, что не успела за день.
Ложилась в час ночи.
— Всё нормально? — спрашивал Дима.
— Да, — говорила она. — Всё нормально.
И это было неправдой. Но объяснять было слишком долго.
***
Так прошло три недели.
В конце третьей Ирина поймала себя на мысли, что каждое утро надеется, что Галина Фёдоровна поспит подольше и можно будет успеть поработать хотя бы час в тишине.
В пятницу вечером, когда Дмитрий пришёл с работы и они сели ужинать втроём, Ирина смотрела на календарь над холодильником и думала: завтра суббота. Послезавтра воскресенье. Двое суток без работы, без причины закрыть дверь. Двое суток в этой квартире — втроём.
После ужина Галина Фёдоровна пошла в зал, включила телевизор. Ирина мыла посуду. Дмитрий сидел за столом с телефоном.
— Дим, — сказала она тихо.
— Угу.
— Мы можем поговорить?
Он поднял глаза.
Она вытерла руки полотенцем. Присела напротив.
— Я хочу сказать тебе кое-что, — начала она. — И скажу твоей маме тоже, потому что так честнее. Она живёт у нас уже больше месяца. Я понимаю, что ей тяжело, и мне жаль, что она потеряла мужа. Правда, жаль. Но я работаю из дома, и мне очень тяжело работать, когда...
— Ира, — перебил он. — Ну, она же не специально.
— Я знаю, что не специально. Я не обвиняю её. Я говорю тебе, как мне.
— Ну, потерпи ещё немного, она же недавно вдова...
— Дима. — Ирина помолчала. — Она приехала на неделю. Прошёл месяц.
Он ничего не сказал. Отвёл глаза.
Ирина встала, подошла к двери в зал. Галина Фёдоровна сидела с пультом, смотрела какой-то сериал.
— Галина Фёдоровна, — сказала Ирина ровно, — можно вас на минуту?
Свекровь удивлённо обернулась, убавила звук, вышла в кухню.
— Я хотела сказать вам... — Ирина подбирала слова аккуратно. — Вы уже месяц у нас. Я рада, что вам здесь не одиноко. Но, наверное, дома вас тоже ждут дела. И... мне кажется, вам пора возвращаться.
Галина Фёдоровна смотрела на неё секунду. Потом перевела взгляд на сына.
В кухне стало очень тихо.
— Дима, — сказала она тихо, и голос у неё стал другим — не обиженным, а каким-то осевшим. — Она меня выгоняет?
— Мам, я...
— Я не выгоняю, — сказала Ирина. — Я говорю, что нам нужно...
— Ира. — Дмитрий встал. — Хватит.
— Дима...
— Я сказал — хватит. — Он не кричал. Говорил тихо. — Это моя мать. Она полтора месяца назад похоронила мужа. Она не знает, как жить дальше. И ты вот так.
— Это моя квартира, — сказала Ирина.
Слова вышли раньше, чем она успела подумать. Она не хотела это произносить, знала, что это всё испортит. Но так вышло.
Дмитрий посмотрел на неё долго. Молча.
— Понятно, — сказал он, наконец.
Пошёл в спальню. Ирина слышала, как открывается шкаф, как шуршит сумка. Галина Фёдоровна стояла в кухне и смотрела в стол. Не плакала — просто стояла.
Дмитрий вышел с сумкой.
— Мам, собирайся. Поедем домой. К нам. — Он не смотрел на Ирину. — Собирайся.
Галина Фёдоровна ушла в зал складывать свои вещи. Ирина стояла в кухне и слушала, как хлопает крышка чемодана, как в прихожей надевают пальто.
Дмитрий прошёл мимо неё, даже не остановившись.
Дверь закрылась. Они ушли.
***
Ирина постояла в прихожей. В квартире было тихо — вроде бы это была та самая тишина, которую она хотела. Только теперь она была другой.
Прошла в зал. На диване осталась подушка и сложенное стопкой бельё — аккуратно, по-стариковски. На кухонном столе остались стоять две банки с вареньем.
Она налила себе чай. Села.
В воскресенье вечером Дмитрий вернулся. Положил ключи на полку, разулся. Прошёл на кухню, налил себе воды.
Ирина сидела за ноутбуком.
— Поешь? — спросила она. — Я плов приготовила.
— Нет, спасибо.
Он прошёл в спальню. Лёг. Свет не включал.
Они не поговорили ни в воскресенье. Ни в понедельник. Ни потом.
Жили рядом — вежливо, тихо, не задевая друг друга. Ужинали практически молча. Дмитрий каждые выходные уезжал к матери — теперь уже без объяснений, просто брал сумку в пятницу вечером и возвращался в воскресенье.
Ирина оставалась одна в своей квартире. В тишине, которую так хотела…