Река
Гордая Амгунь - последняя любовь Амура.
Она питается талыми снегами и дождевыми водами с правого плеча Хребта, а с левого питается он сам.
Амур - плод нежной любви Ши́лки и Аргу́ни, зародился от их влажного слияния, и по всему своему жизненному руслу вбирает только благосклонность: красавицы Зе́и, переменной безумицы Су́нгари, Уссу́ри, самой мощной из всех своим потоком. Предпоследняя.
Есть и другие, попроще: Бурея́, Бира́ и ещё, но это всё уже так, толкотня у водопоя.
После Уссури Амур течет усталый, успокоенный, седеющий, старящийся. И вдруг! На него, уже подплывающего к своему небытию, по-соколиному, сверху, падает последняя – Амгу́нь.
Она выросла в зеленой тайге, между каменными сопками, бурлит по базальтам и гранитам, а не по глинам и песку, как остальные. Амгунь налетает на Амур молодая, чистая и свежая. Этим она похожа на его матерей Аргунь и Шилку.
Потому и принял её.
Тайга
Шесть ног забегали глянцевыми черными сапогами вокруг дюралевых бортов моторной лодки, ухватились руками и вытащили на сухое. Руки стали шлепать друг об друга ладонями, потом вытерлись об штаны и полезли в карманы за сигаретами и спичками.
Зажегшиеся огоньки, попыхивая дымом, решили, что до утра пусть всё останется так, а сейчас, пока совсем не стемнело, надо успеть в зимовьё. Недокуренные бычки зашипели на мелководье, руки подхватили мешки с рыбой и другой поклажей из лодки.
По траве, грибам и ягодам, голым корням деревьев светлыми пятнами из стороны в сторону шустро шарили ручные фонарики, в их свете ярко вспыхивали опавшие золотые и багряные листья. Быстро нашли тропинку, привязались к ней, и тропинка подставила свою ложбину.
Уставший день уже ушёл на запад, отдыхать. Тайга захотела обидеться, насупилась и сдвинула брови мохнатых крон деревьев.
Хитрая ночь тихо подползала снизу, зализывала сумраком глаза шероховатой грубой земле и льстила, увлажняя её росою. Бархатным рукавом она вела по хрустальному своду небес; протёртый, он светился искрами звёзд.
Но этого никто не видел, фонарики светили вниз, на глянцевые пятки мелькавших впереди резиновых сапог.
- Ух! – остановил всех выдох первого. – Пришли.
Голая, сроду не носившая замков дверь легко поддалась. Царившая внутри тесной избушки зимовья темнота ослепилась, взорванная загоревшейся спичкой. Руки сняли с лампы закопченный стеклянный фонарь, бултыхнули керосином, подкрутили и зажгли фитиль. Сразу из мрака выплыли три топчана, прикрытые старыми одеялами, а между ними сложенная из кирпича высотой до колена печка с железными кругами и выставленной в мутное стеклянное оконце жестяной трубой и фанерные полочки, придерживаемые прикрученными к гвоздям в стене алюминиевыми проволоками. На них лежали пачками соль, сахар, чай и спички.
Перед печкой на широком железном листе, прибитом к грубо ошкуренным деревянным половицам, валялись набросанные старые пожелтевшие газеты и изодранные на поджигу школьные учебники и другая не нужная в тайге литература.
Занесенный в печку огонь начал тихо съедать сухие газеты, вдруг он шарахнулся в сторону от шлёпнувшейся на него изодранной книги, но не испугался и лизнул синим язычком её стертую обложку.
Свет и тепло быстро обжили долго скучавшее в одиночестве зимовьё. На низком, сколоченном из грубых досок столике, появились вынутые из мешков две матовые тушенки; рядом вонзился щеголевато блеснувший никелевым глянцем красавец нож; тихо заволновались уже открытые сиротки - маринованные огурцы в банке; на краю стола онемел ломаный, не доеденный днем подсохший хлеб, серый побирушка, и его всегдашний напарник - раздавленный, размякший глупый сыр. Пара головок лука и чеснока, шелестящих неочищенной шкорлупой, жались к своим - двум мутным нахальным стаканам и одной с облупившейся по краям эмалью старой манерной кружке.
Сама по себе, но в центре всего этого возвышалась початая, уже весёленькая, с криво наклеенной этикеткой паллитра. Родня.
Всё быстро опустело. Голодные желудки напихали себя большими кусками из условно мытых рук, и повалились спать на топчаны. Огонь в печи спокойно догорал, он тоже был сыт. Свет стал сам себе не нужен, зачем он ночью. Соль, сахар, чай и спички даже и не просыпались. Они стояли на фанерной полке уже много лет, их иногда брали по щепотке и в них клали по щепотке. Чтобы были.
Раннее утро начало обшаривать стены избушки пыльным лучом света, с трудом пробившимся через мутное стекло. Ночная темень ещё пряталась под топчанами. Храп, бушевавший всю ночь, устало опадал. Тела, лежащие на топчанах, начали шевелиться. Одно поднялось, сняло с себя смятую за ночь рубаху, встряхнуло её и снова надело, расстегнуло ремень и брючные пуговицы, аккуратно затолкало подол рубахи в штаны и поискало глазами зеркало. Не нашло.
Ледяная вода из стоявшей рядом с зимовьём железной бочки обожгла лицо. Слипшиеся глаза проморгались. Внутри избушки послышался шум и шевеления, брякнул об железные круги печки старый алюминиевый чайник, появились звуки, шуршание опавших листьев под сапогами. Дверь стала часто хлопать.
Оживала тайга.
Медленно.
Свет ровными линиями пробивался сверху под острым углом. Это уже был тот момент осени, когда зима, которая, казалось, была ещё далеко, каждое утро подсказывала, что на самом деле она уже близко и подкладывала под ноги идущих иней. Белым бархатом иней лежал на зелени мхов рядом с маленькими лужицами ещё не замерзшей воды. Красными каплями, размером с кровь, светились и блестели ягоды брусники, и сверкали глянцем на толстом желто-зеленом слое опавших, прикрывших притихшую землю листьев.
Туман.
Трое вчерашних рыбаков вышли из тайги на темный небольшой взгорок, поросший редкими высокими соснами.
- Интересно, а кто-нибудь помнит, мы лодку вчера не забыли привязать? Вода могла подняться, а отсюда до ближайшего жилья километров сорок-пятьдесят, - сказавший это умолк.
Они долго шли от зимовья, может быть, час, и вот вышли на берег и разом остановились:
- Ух! Вот это картина!
- Узнать бы имя того, кто её нарисовал.
- А чё тут узнавать? Это природа нарисовала, человек так не сможет!
- Да уж!
Трое вышли из тайги на берег Амгуни в её среднем течении, в десяти шагах от реки. Вчера, когда они высаживались, никто не подумал оглянуться и посмотреть, а широка ли здесь Амгунь, и что на том берегу.
Они стояли и смотрели, а над узкой галечной косой, протянувшейся метров на двадцать параллельно берегу, из воды торчал один только задранный нос их наполовину вытащенной моторной лодки. И всё.
Того берега не было.
Туман плотный и густой, и оттого серый, застилал противоположный берег, а может быть, река за ночь превратилась в море, и берег отплыл бесконечно далеко.
В то, что они видели, им не верилось, один из троих сказал незлое тихое слово, они тронулись с места, вошли в плывший над водою туман и столкнули лодку в воду. Вода была черная, глубокая и вынесла их на стремнину. Скоро в тумане пропал и тот берег, с которого они пришли.
Двое сидели на веслах, спинами к носу, и видели только своего третьего на корме возле мотора.
Он сидел промокшими штанами на холодной дюрали и, задрав голову, смотрел вверх.
В утреннем небе над тайгой выше тумана была видна вершинка высокой дальней сопки, поросшая черным хвойным лесом, а над ней в синем небе висела белая луна. По обе стороны от луны пёрышками застыли два розовых облачка, подсвеченных рассветным солнцем.
Вот такие там, ей Богу, туманы на ДВ.
Москва