16+
Глава 7. Знакомая боль
«К мамочке наверняка побежала, неженка», – думал Кен, глядя в закрытую дверь кабинета, которой только что хлопнула новенькая.
Она его прям выбесила – это редко кому удавалось, а у нее получилось залихватски, с наскоку. Хотелось ее уколоть посильнее, чтоб знала свое место, но новенькая наотрез отказывалась его занимать. Кен не мог не признать – достоинством она обладала сильным. Он привык, что ему легко сдавались, будь то девчонки или парни. Уже и забыл, каково это – отстаивать авторитет, потому что давно никто не ставил его под сомнение, класса с восьмого точно. Из-за новенькой он тоже вряд ли бы пострадал, но внутри Кен чувствовал себя проигравшим.
Про перевод с лягушачьего он неудачно пошутил, да и про общий клич тоже. Вышло оскорбительно. Ему просто хотелось избавиться от неловкости, в которую его вогнали одноклассники, откровенно сводившие их с новенькой.
Его много с кем сводили, Кен и сам частенько подыгрывал этим шуточкам и с девчонками флиртовал забавы ради, но тут была очевидно обратная ситуация, оттого и глупая. Поэтому от прямоты новенькой ему сделалось только хуже – смущение засело шилом в заднице. Новенькая не пыталась отвечать колкостью на колкость, а просто сказала, что не потерпит издевок в свой адрес. Вышло коряво, зато честно. И вызывало уважение.
Весь оставшийся урок Кен думал о ней. О том, какая она несуразная, сама мелкая, зато косы отрастила крупные. Казалось, у нее руки были худее этих кос. Цвет глаз он толком не смог разглядеть, хотя видел их вблизи. Просто тогда губы заняли все его внимание: тонкие, растянутые, с плавным контуром. Она реально походила на лягушонка, еще не окрепшего, но уже бойкого. Такую необычность хотелось воспроизвести, то есть запечатлеть.
Кен перманентно искал в прохожих интересные черты, подмечал удачные недостатки, запоминал нестандартность. Чаще у человека была какая-нибудь одна особенность, а в новенькой собралось сразу все: и глаза (явная смесь европейского и азиатского типов, притом ни то и ни другое), и носик (незаметная пипка на фоне всего остального), и губы (что-то совсем своеобразное), и слишком правильный треугольник лица, и даже темная шевелюра, которой наверняка можно было бы гордиться, но новенькая зачем-то прятала ее в косички. Ему бы хотелось посмотреть на нее с распущенными волосами.
Лишь звонок вернул его в реальность. Не успел Кен собрать вещи, как Бесяктриса зашла за ним и отвела в свой кабинет. Одноклассники провожали их любопытными взглядами.
Бесяктриса выглядела хмурой. До кабинета директора они шли молча, продираясь сквозь толпы крикливых и суетливых учеников. А там, оказавшись в тишине, оба замерли у двери, пока Бесяктриса не опомнилась и не приказала Кену сесть в «лобное» кресло, как его называли ученики. Оно стояло вроде как у директорского стола, но чуть поодаль, в центре кабинета, одно-одинешенько. Сидя в таком под суровым взглядом Бесяктрисы в абсолютной тишине, можно было признаться в чем угодно.
Кен плюхнулся в него и сразу принял защитную позу: чуть спустился по спинке, задрал подбородок, скрестил руки, зато раздвинул широко ноги – по-пацански вызывающе.
Бесяктриса бросила в него усталый взгляд и вздохнула. Вся грозность тут же испарилась из ее фигуры. Плечи округлились, морщинки на лбу разгладились, пальцы разжались, хотя она по-прежнему держала их сцепленными на столе.
Изучая ее лицо, Кен нашел некоторые сходства с новенькой. Как минимум рот той достался от мамы. Только у Бесяктрисы губы были полнее, оттого и лягушачьими не казались с первого взгляда.
– Может, начнете уже? А то я еще поесть хочу успеть, – Кену показалось, что их молчание длится слишком долго, как в плохо продуманной боевой сцене – эффект слоумо[1].*
Это чуть расслабило Бесяктрису. Она хмыкнула и откинулась в тронообразном кресле с высокой спинкой, которое являлось самым роскошным элементом ее в целом скромного кабинета.
– Просто не знаю, с чего начать, – призналась Бесяктриса.
– С главного, – Кен пожал плечами. – Вы же о дочери своей поговорить хотели.
– Действительно, – у нее поднялись брови. Внутренний эстет в Кене бунтовал против того, как неправдоподобно она их рисовала: жирной сплошной такого коричневого цвета, какими волосы в естественных условиях никогда не бывали.
Бесяктриса снова собралась и положила руки треугольником на стол.
– В общем, я хотела тебя попросить… – она опять зависла.
Кену заранее не нравилось то, что последует дальше. Ему вообще вся эта ситуация с новенькой не нравилась. Было слишком много непоняток. Откуда она взялась? Почему? И именно сейчас под конец года, а в их случае – вообще школы. Тут Последний звонок на носу висел, а там – экзамены. Кто нормальный будет переводиться в такой период?
Очевидно, новенькая была ненормальной, и мамаша ее тоже, как выяснилось.
Но Кен ничего не высказал. Если бы не испачканная толстовка, его бы это все не касалось. Меньше всего ему хотелось вписываться в какую-нибудь историю. Надо было экзамены сдать так, чтоб не стыдно предъявить отчиму результаты, особенно по русскому, иначе прощай учеба в Риме. Все остальное только мешало.
– Кеша, – выдохнула Бесяктриса, – прости Лиду за кофе и кофту. Она сейчас переживает тяжелый период. Обычно она очень спокойная и воспитанная девочка.
Кену не нравилось, когда его называли Кешей, но извинений он точно не ожидал, поэтому прислушался, став серьезнее, даже приподнялся в кресле.
– Сам понимаешь, новая школа, переезд – это уже большой стресс, тем более перед выпуском, – Бесяктриса заглянула Кену в глаза, ища там сочувствия, но пока он выражал лишь скептическое любопытство. – А еще у нее всего неделю назад умерла бабушка.
«Та самая, что связала шопер, значит, – вспомнил Кен. – Вот чего она так взбесилась».
Это немного оправдывало неадекватное поведение новенькой. Кен смягчился и уже было хотел сказать, что все по-человечески понимает и не будет больше тормошить директорскую дочку. Ему и так не хотелось ее трогать. Если бы она не облила его кофе, он бы ее даже не заметил.
Однако Бесяктриса не закончила, странно смутилась и спрятала взгляд.
– Лида очень любила бабушку. Та ее воспитывала. Вместо меня.
– Оу, – вырвалось из Кена.
Теперь стало ясно, почему новенькая приехала из Владивостока, когда Бесяктриса жила все это время здесь.
Мама с отчимом иногда обсуждали Бесяктрису, называли ее несчастной женщиной, но Кен не вслушивался и потому не запомнил почему. Помнил только то, что его удивило – возраст. Когда отчим утверждал Бесяктрису на должность, ей исполнилось тридцать два. Для директора она казалась очень молодой, даже сейчас, в свои тридцать пять, хотя выглядела на все сорок пять. Кен и думал всегда, что она старше.
«Стоп. Тридцать пять? А новенькой сколько? Семнадцать-восемнадцать наверняка, как всем нам. Бесяктриса типа родила дочь в таком же возрасте?» – дошло до Кена.
Ему в эту пятницу исполнялось восемнадцать, но он до сих пор не ощущал себя полноценным взрослым, каким считался по закону.
«Она хоть школу тогда окончила?» – он покосился на Бесяктрису с недоверием, даже если и так было ясно, что директор не только школьный аттестат, но и диплом о высшем педагогическом образовании получила.
Выходило, мать бросила единственную дочь ради учебы и карьеры. Кену еще больше стало понятно про новенькую, почему она такая истеричная. Знакомая боль.
Его так, ради свободы и творчества, бросил отец. Кен бы до сох пор на это обижался, если бы не появился отчим и постепенно не заполнил собой пустоту, оставленную родным отцом. Отчим воспитывал его с десяти лет, пока отец где-то бродил по свету в поисках вдохновения, тысячи новых муз и славы. Без обузы, которой мама не захотела быть, отец построил успешную карьеру фотографа и теперь ездил по миру с выставками. Об утраченной семье явно не жалел. Кен когда-то следил за его соцсетями, а потом и думать о нем перестал.
– В общем, я хотела тебя попросить быть с ней… помягче как-то, – Бесяктриса сама замялась, наклоняя голову то в одну сторону, то в другую. – Не травите ее, пожалуйста.
Глазами она умоляла. Кен увел свои в потолок.
– Да надо оно мне? Толстовку вернет чистой и перестанет для меня существовать.
Бесяктриса с облегчением улыбнулась. Она всегда считала, что все плохое в их параллели происходит с его подачи, хотя Кен никого не буллил, не считал для себя нужным самоутверждаться таким унизительным способом. Он просто не встревал в девчачьи разборки, бессмысленные и беспощадные, которые порой доходили до драк. Девчонки почему-то считали, что делят его, а Кена тупо не интересовало, кто, зачем и как. Его сердце не отпускала Кристина, как бы они ни притворялись, что не испытывают друг к другу чувств.
– Было бы здорово, если бы ты проявил дружелюбие и помог Лиде влиться в коллектив, – директор явно наглела, и Кен попытался остановить ее взглядом, но она сделала вид, что не уловила. – Уверена, ей сейчас нужно отвлечься, обрести новых друзей. Я знаю, если ты проявишь к Лиде симпатию, то и ребята вслед за тобой…
– Вы адекватная? Мне типа встречаться с ней, лишь бы она в депрессняк не впала?
– Да я не о том говорю! – невинно возмутилась Бесяктриса. – Не надо с ней встречаться! Я обычную приветливость имею в виду. Прояви к ней приятельское внимание. Все увидят, что ты с ней дружишь, и тоже примут ее.
– И в чем моя выгода? Я не горю желанием с ней дружить.
– Я закрою глаза на твое мелкое творческое хулиганство и поговорю с Раисой Филимоновной, чтобы она не ставила тебе двойку в четверти. До Михаила Васильевича вся эта ситуация не дойдет.
Кен еще ни разу не видел на лице Бесяктрисы такой улыбки, одновременно заискивающей и милой, при этом искренней. Она, правда, надеялась на него. Кен позавидовал Лиде – мать, быть может, и бросила ее, но продолжала за нее переживать. В отличие от его отца.
Предложение звучало заманчиво. Конфликт с русичкой достиг апогея и требовал урегулирования. Нарисовав тот граффити на плацу, Кен пошел на отчаянный шаг. В моменте был зол и ни о чем не думал, но наутро испугался, что отчиму доложат. Хоть Кен и не выбирал себе дислексию, а Раиса Филимоновна никак не могла это принять и тупо упрямилась, сейчас виноват был он. Отчим бы его не понял.
– Окей. Идет, – Кен поднялся и протянул Бесяктрисе ладонь.
Немного опешив, она твердо ее пожала и, не отпуская, сказала:
– Я очень рассчитываю на тебя, Кеша. Лиде сейчас нужна поддержка. Давай без подвохов, хорошо?
– Вы же знаете, я держу слово, – Кен высвободил руку и вышел из кабинета, не оглядываясь.
Пока шел по коридору, пытался придумать, как же так аккуратно проявить дружелюбие, чтобы новенькая не приняла это за подкат и не втрескалась в него на этой почве.
Кен на автомате флиртовал со всеми. Это немного разгружало от вечной неудовлетворенности и нехватки Кристины и, как ни странно, защищало от навязчивого преследования остальных девушек. Девчонки получали свои дозы его внимания и не посягали на большее. Все знали, что он общался так с каждой. Все друг другу они были соперницы и тратили энергию на выяснение отношений между собой, а его особо не трогали.
Но с новенькой у них сразу не задалось. И будет странно, если он вдруг начнет с ней общаться приветливо.
Бесяктриса, блин, подкинула задачку.
Первым делом Кен решил заиметь ее номер и добавить в классный чат вперед старосты, но главное, во внеклассный чат, чтоб показать всем сразу – новенькая не изгой, а то там уже успели обсудить ее с ног до головы. И то, откуда она такая вылупилась, и то, что она дочь Бесяктрисы, и то, как странно себя вела. Красавицы типа Клавы и Аленки придирались вообще ко всему. Их не устраивал разрез ее глаз, смешила нестильная одежда, дурацкий шопер с Мулан вызывал недоумение.
Новенькая и у Кена вызывала недоумение. Он не знал, как к ней подступиться, хотя всегда раньше ему такое давалось легко, особенно с девушками.
[1] Слоумо, или слоу-мо, - это эффект замедления времени на видео, который часто используется в кино и на видео для создания драматического или выразительного эффекта. В замедленной съёмке, или слоу-мо, движение объектов на видео выглядит медленнее, чем в реальности.
***
"Квиты" Ирина Воробей 16+