Светлейший умирал, как и жил все последние годы – в дороге. Он лежал на брошенной прямо на землю перине, вокруг была лишь степь - серая, выжженная, бесконечная - за неё Светлейший второй раз в жизни резался насмерть с Портой. Октябрьский ветер трепал полы епанчи, которой укрыла вельможного дядюшку хлопотливая племяшка Браницкая. Что ни говори, а забота – бабье дело.
Потёмкин понимал, что проклятая лихоманка добивает его, как турки дорезывали раненых, что уже сделал первый шаг за пределы мира живых: он не узнавал спутников, их лица расплывались, а голоса и плач соединялись в нечленораздельный шум.
- Ваша светлость... князь... Григорий Александрович... – вырвалось из этого гула.
Он хотел ответить, но язык, словно налитый свинцом, как и всё тело, не слушался. Лишь единственный глаз ещё подчинялся указаниям Светлейшего. Он смотрел в небо, где уже кружились наметавшие глаз за время войны птицы.
Небо светилось изнутри — ровным, серебристым светом, какого не бывает днём. Свет шёл откуда-то из-за облаков, из-за мира.
«Отхожу, - подумал Светлейший. – Господи Иисусе Христе, сыне Божий, буди милостив ко мне грешному…»
На небе начал проступать женский лик. Матерь Божья? Или…Като?
Лицо проявлялось, как изображение на старой церковной фреске, которую долго отмывали от свечной и кадильной копоти. Сначала только глаза — огромные, серо-голубые, как у Катеринушки, полные такой глубины, что Потёмкин почувствовал: эти глаза видели всё. Всё, что случилось в этой земле, каждую каплю крови, пролитую на камень, каждую пару рук, соединённых в благоговейной молитве.
Потом проступило лицо. Оно было не греческое, не русское, не татарское — просто человеческое, древнее, как степь и горы. Высокие скулы, прямой нос, тонкие губы, которые помнят вкус жертвенного дыма. Это лицо женщины, которая никогда не была молодой и никогда не будет старой, которая не ведала власти времени. Она просто есть.
Волосы в тугой простой причёске, не то корни деревьев, не то гибкие травы. Белой, светящейся рукой женщина обнимала за шею лань, сотканную из того же лунного света. Лань смотрела на Потёмкина глазами, полными доверия и скорби.
Голос зазвучал не снаружи, а внутри головы, там, где мучительно пульсировала боль:
- Ты пришёл.
Светлейший хотел спросить: «Кто ты?», но голос зазвучал вновь.
- Я - та, кого вы забыли. И я пришла посмотреть на тебя, Циклоп. Потому что ты пришёл на мою землю, архонт Таврический.
Лань тихо простонала, будто ветер прошёлся по струнам.
- Ты потерял глаз, — продолжила Артемида. — Ты думаешь, это была случайность? Пьяный кураж Орлова? Нет. Это я взяла его, чтобы ты научился видеть иначе, чтобы ты понял: два живых глаза видят только то, что снаружи. Мёртвый глаз видит то, что внутри. И то, что по другую сторону.
Светлейшему хотелось закричать: «Я не понимаю!», но Артемида улыбнулась — и в этой улыбке не было женского тепла и ласки, только знание.
- Ты поймёшь, Циклоп. Сейчас к тебе придёт мой слуга. Он напоит тебя моей кровью — кровью земли, кровью трав, кровью огня, кровью Селены. И ты встанешь. А пока – гляди.
Она подняла руку.
Светлейший видел горы Тавриды, но не такие, как сейчас, а древние, поросшие лесом, полные зверья. Он видел храм на скале, белый, с колоннами, а перед храмом — девушку в длинном одеянии. У неё печальное и светлое лицо, как у той, кто уже умерла и воскресла.
Ифигения, о которой писали Еврипид, Софокл и Расин. Чью новую родину запечатлел на холсте по его, Светлейшего, воле живописец Иванов.
Она смотрит на Потемкина сквозь тысячелетия и кивает ему. Как равному.
- Ты носишь мою мету, — голос Артемиды отдалялся. — Ты - Циклоп.
Лик таял, исчезала и лань, растворяясь в воздухе, как утренний туман. Последними пропали глаза. Они смотрели на Светлейшего до последнего мгновения, и в этом взгляде было всё: и благословение, и предупреждение, и обещание.
- Я буду ждать тебя в горах. Когда придёт время — ты вернёшься.
Небо стало обычным — серым, осенним, пустым. Смеркалось.
Над Потемкиным склонилось чьё-то лицо: бородатое, морщинистое, незнакомое. Неизвестный держал в руках тусклый фонарь.
- Циклоп… Ты видел Её? – спросил старик с явным греческим акцентом.
- Это лекарь, лекарь, дядюшка, - торопливо говорила Браницкая, - нам так повезло! Вылечите его – озолочу! Это сам Светлейший князь Потёмкин.
Потёмкин попытался ответить, но вместо слов из горла выходил только хрип. Однако старик всё понял и удовлетворённо кивнул.
- Хорошо. Значит, не зря я шёл. Значит, жить тебе.
Силы окончательно покинули Светлейшего, и он беспомощно растянулся, скрестив ноги, под епанчой.
***
Очнулся он в убогой южной халупе. Всё тот же странный грек помешивал в небольшом котле варево.
- Где… - захрипел Светлейший. – Кто…
- Молчи, князь, - обернувшись, сказал грек. - Тут не дворец, слова не нужны.
Голос у него был скрипучий, как старая дверь, но в нём слышалась странная сила.
- Я - Феокл, жрец Артемиды Таврической. Ты видел Её в степи. Богиня сказала, что придёт Циклоп. Я ждал.
Потёмкин хотел спросить: «Откуда ты знаешь?», - но старик приложил палец к губам.
- Не трать силы. Сейчас ты будешь пить - и умрёшь. А потом воскреснешь, если боги захотят.
Феокл ловко снял варево с огня, поставил на лавку, взял деревянный черпак.
Светлейший, нюхавший в своей жизни всякое — порох, кровь, пот, дерьмо, мертвечину, море, духи Катеринушки и многих других женщин, ладан в церквях, — никогда не чувствовал ничего подобного. Это пахло горами: травами, которые растут только на вершинах, куда не забираются козы, снегом, что лежит, не тая, тысячу лет, и ещё чем-то сладким, тяжёлым, дурманящим.
- Что это? — шепчет Потёмкин.
- Кровь Артемиды, - отвечает Феокл. - Так мы это называем. Травы, собранные в полнолуние на месте древнего храма. Мёд диких пчёл, живущих в скалах, куда не ступала нога человека. И капля того, что осталось от жертв, принесённых здесь две тысячи лет назад.
Он поднёс черпак к губам Потемкина.
- Пей, Циклоп. И не бойся. Страх — это тоже яд.
Потемкин, закрыв единственный глаз, обречённо пригубил варево.
Питьё было горькое, терпкое, обжигающее горло. Но через мгновение горечь ушла, и по телу разлилось тепло. Сначала приятное, потом всё более жгучее, пока не начало казаться, что внутри разгорается пожар.
- Что...
- Пей, пей. Вот так.
Феокл наклоняется к Светлейшему:
- Теперь ты умрёшь. Не бойся. Я буду рядом.
***
Светлейший летел вниз головой в пропасть. Это был не сон, не обморок, не бред, а настоящая смерть. Он чувствовал, как его тело отделяется от него самого. Он видел себя со стороны: огромное, грузное тело лежало на лавке, глаз был закрыт, рот открыт, грудь едва поднималась в замиравшем дыхании.
«Отравитель… Шпион… Турки? Англичане? Зубовы?»
Рядом сидел Феокл и пел. Это была не молитва, не заклинание, а просто древняя мелодия, без слов, похожая на вой ветра в горах.
Потемкин плыл над собой, потом над халупой, затем над степью и, наконец, над горами. Он видел Крым весь сразу — от Перекопа до Херсонеса, от Евпатории до Керчи. Видел море, взаправду чёрное – Кара Дениз - в лунном свете. Видел корабли — не свои, не турецкие, а древние, греческие триеры, идущие вдоль берега.
Потом он узрел Её. Артемида, в лёгком белом хитоне, окружённая лунным сиянием, стояла меж двух старых башен, от неё исходил еле слышный аромат крымского можжевельника. Теперь богиня была ближе, человеческого роста и протягивала ему руку.
- Иди ко мне, Циклоп, — сказала она, — или останься. Выбор за тобой.
Потемкин смотрел на богиню. Потом обернулся и увидел внизу, далеко-далеко, маленькую точку — своё тело у огня, и старого грека, который лил ему на грудь воду из глиняного кувшина.
- Я не могу, сестрица, — проговорил он. — У меня дела… Страна… Люди… Война… Като стареет… Во Франции смута… Цесарцы предали, июды… Ляхи бунтуются… И зубы, зубы эти проклятущие драть надо – болят, спасу нет! Погубят они и Като, и державу, прахом по ветру пустят.
Артемида улыбнулась — впервые тепло.
- Знаю, Циклоп. Потому и отпускаю. Всему своё время.
***
Потёмкин медленно открыл глаз. Всё та же убогая халупа. Феокл смотрел рядом и внимательно вглядывался в него
- Сколько… — прохрипел Светлейший.
- Три дня, — ответил старик. — Ты был мёртв три дня, княже. Я уже думал, что ты не вернёшься, княже. Что Танатос всё же оказался сильнее даже Её.
Потёмкин попытался сесть. Тело, пусть и младенчески-слабое, снова слушалось его! Ушла лихоманка, пропали боли, спал горячечный жар.
- Но как…
Феокл перебил:
- Ты пил кровь Артемиды. Ты умер и воскрес. Теперь ты её – не весь, не навсегда, но часть тебя принадлежит ей. И она будет беречь тебя, пока ты делаешь её дело.
- А что я должен делать?
Старик посмотрел ему в глаз долгим взглядом.
- Сие ведомо тебе, не мне. Помни только, что эта земля — не твоя. Ты здесь только гость, но гость почётный.
- Спасибо, старче. Отблагодарю, так отблагодарю… Жить будешь в золоте, едать на серебре… Дай обниму, Феокл!
Чудной грек покачал головой.
- Не меня благодари, княже, - Её. А золото и серебро лучше на добрые дела пусти.
В дверь халупы робко постучали.
- Кто там? Входи, не боись, - отозвался Светлейший.
Увидев князя, адъютант перекрестился, всплеснул руками, бухнулся на колени.
- Ваша Светлость! Живы! А мы уж думали…
- Жив, — перебил Потёмкин. — И, Бог даст, ещё поживу. Завтра едем в Яссы. Дел по горло, с турками вершить надо – а потом в Питер, к Матушке. Зубы драть буду.
«Спасибо Тебе, Дева», - подумал Светлейший. Какая – уточнять не стал.
- Чтоб к утру всё готово было, - распоряжался он. – Завтра едем.
***
До Ясс, где тянулись бесконечные переговоры, добрались на пределе сил - тряслись по разбитой осенней дороге, где колёса тонули в грязи по ступицу. Светлейший сидел в карете, закутанный в шубу, и с удивлением прислушивался к себе: лихоманка отступила, кости не ломило, и даже проклятый жар, который жёг его всю дорогу от Слободзеи, исчез бесследно.
Племянница Браницкая, сидевшая напротив, смотрела на князя с благоговейным ужасом.
- Дядюшка Григорий Александрович, Вы точно здоровы? Тот грек, что он Вам дал?
- Здоров, Alexandrine, здоров, — Потёмкин улыбнулся одними уголками губ. — И даже голова не болит. А она, голубушка, мне сейчас ох как нужна!
Всю дорогу Светлейший напряжённо думал. Ратные дела, шедшие поначалу не шатко не валко – долгую осаду Очакова злые языки сравнивали с Троянской войной – наконец, наладились. Нехристей лупили в хвост и в гриву, как двадцать лет назад, и даже выгодный мир с цесарем им впрок не пошёл. Англичане, пруссаки и ляхи побряцали оружием, побряцали, но в поход так и не выступили. Свеев с их дурным Густавом угомонили. Суворов лихо взял Измаил, аки Цезарь – veni, vidi, vici. Гудович – Анапу. Ушаков в пепел жёг басурманский флот на море.
Казалось бы: добивай зверя. Софию взять, Филиппополь, Адрианополь, а там и до Царьграда рукой подать. Взбунтуются болгары, сербы, греки, прочий православный люд, побегут янычары… Новая Византия, яко Феникс, из пепла вставшая. Крест над Софией великого Юстиниана. Мечта давняя, им, Светлейшим воплощённая. И Ей, Деве Таврической наверняка угодная.
А в Питере у Като и готовый базилевс сидит – Великий князь Константин Павлович.
Зубовы в пыль тогда рассыплются! Яко исчезает дым, да исчезнут; яко тает воск от лица огня… Альковными подвигами такое не перешибить, шалишь, Платон-Саныч. Старый конь борозды не испортит.
Но! Богини богинями, мечты мечтами, а земные дела на земле и вершатся.
Первое. Европе такой победный марш поперёк глотки встанет. Сейчас «два дурака», как звала королей аглицкого и прусского Като, струхнули, а тогда могут и решиться. Лондон даст флот и гинеи, Берлин, Вена, Варшава, Стокгольм – войско… Турки пока тоже какая-никакая, а сила. Даже Франция, как бы ни штормило с лета позапрошлого года галльский корабль, влезть в эту заваруху может. Хитрый хохол Безбородько докладывал: в Париже крепнут настроения - перебить войной с внешним супостатом внутреннюю смуту. Против всей Европы впридачу с Портой не сдюжим.
Далее. Ночная кукушка дневную перекукует. Он тут, с пушками да янычарами, а Платон, протобестия, у Като в спаленке. Гнать паскудника за Можай надо, покуда поздно не стало!
Третье. Страна – не бездонная бочка. Та турецкая война стоила России Пугачёва – а сия чем обернётся? Война – это деньги, деньги и деньги, от неё только интендантам радость. Казна пустеет, рекруты нужны, голод, мор… Опять отрывать мужика, трудягу и кормильца, от сохи, от косы, от ремесла, множить вдов и сирот. Тем паче – не столько ум, сколько чутьё подсказывало Светлейшему – во Франции заваривалась такая каша, что Емелька на её фоне – младенец. Всей Европой ещё расхлёбывать будем, если…
Князь сжал руку в кулак, словно давя что-то. Или кого-то. Первым долгом Зубовы – потом пугачёвцы галльские - а уж потом турками и можно заняться.
В голове Светлейшего складывались формулировки трактата. Мира окончательного басурманам не давать! Перемирие, как с ляхами в Андрусово Ордин-Нащокин изладил. На пять лет, а там видно будет. Или продлим, или снова сцепимся, но уже до конца. Пока же русская Таврия, наша оккупация Бессарабии, Молдавии и Валахии, свобода торгового судоходства… Византия подождёт.
А Петербург – нет.
Март 2026 г.