Иногда горе не приходит бурей. Оно оседает внутри тяжёлой, вязкой тишиной, от которой трудно дышать. Тело продолжает двигаться, руки делают привычные действия, глаза смотрят на дорогу, но всё это происходит как будто с кем-то другим. Именно в таком состоянии Ольга вела машину по холодной ноябрьской трассе, когда тусклая лампочка на приборной панели сообщила, что бензин почти на нуле.
Третьи сутки она почти не спала. Смерть отца пришла неожиданно, как удар в грудь, после которого невозможно вдохнуть полной грудью. В морге пахло формалином и сыростью, в квартире — лекарствами и пустотой. Похороны прошли будто в тумане: лица людей, слова сочувствия, земля, глухо падающая на крышку гроба. А потом — тишина, в которой не осталось ни звонков, ни привычного «доча», произнесённого усталым, но тёплым голосом.
Ольга уехала сразу после поминок. Ей нужно было добраться в другой город по службе, но на самом деле — просто сбежать от квартиры, где каждая вещь напоминала об утрате. Форма лежала в багажнике, аккуратно сложенная. На ней блестели погоны полковника, но сейчас это звание не грело и не придавало сил. Она чувствовала себя не офицером, а уставшей женщиной с выжженной изнутри душой.
Дворники лениво размазывали грязь по лобовому стеклу. Ветер трепал обочинные кусты, редкие фары встречных машин вспыхивали и тут же исчезали в темноте. Когда загорелся сигнал о пустом баке, Ольга без колебаний свернула на первую попавшуюся заправку. Ей нужен был полный бак, крепкий чёрный кофе и возможность ехать дальше, не останавливаясь.
Она ещё не знала, что эта короткая остановка станет точкой, где пересекутся чужая безнаказанность, деньги, привычка к вседозволенности — и её усталое, но непреклонное чувство долга.
Заправка стояла на отшибе трассы — несколько колонок под навесом, яркий свет ламп и маленький магазинчик с тусклым окном. Асфальт блестел от сырости. Ольга медленно подъехала к свободной колонке, но прежде чем она успела заглушить двигатель, перед ней резко вильнул чёрный внедорожник.
Машина была новой, дорогой, с затемнёнными стёклами и блестящими дисками. Она встала поперёк разметки, перекрыв выезд сразу от двух колонок. Двери распахнулись, и наружу высыпали четверо молодых людей. Смех, громкие голоса, резкие движения. Один включил музыку прямо в салоне, басы глухо ударили по ночному воздуху.
Ольга закрыла глаза на секунду, собирая остатки терпения. Голова гудела, в висках пульсировала боль. Она вышла из машины, запахнула куртку плотнее и подошла ближе.
— Переставьте автомобиль, — сказала она спокойно, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Вы перекрыли выезд.
Парни обернулись. Тот, что был за рулём, шагнул вперёд. Высокий, холёный, с дорогими часами на запястье и самоуверенной улыбкой человека, который привык, что мир уступает ему дорогу.
— Тебе надо — ты и объезжай, тётка, — протянул он, растягивая слова. — Мы отдыхаем.
От него пахло алкоголем, сладким и резким. В руке он держал банку энергетика, но Ольга слишком много лет проработала в системе, чтобы не различить запах крепкого спиртного.
— Вы в нетрезвом состоянии, — тихо сказала она. — За руль вам нельзя.
Смех стал громче. Один из его друзей демонстративно поклонился.
— Ой, смотрите, у нас тут инспектор нашёлся, — хмыкнул он.
Ольга не чувствовала злости. Только усталость и глухое, тяжёлое раздражение от того, что даже сейчас, в этом состоянии, ей приходится делать то, от чего она мечтала хотя бы на пару дней уйти — наводить порядок там, где его не хотят соблюдать.
— Машину уберите, — повторила она. — Сейчас же.
Водитель сделал шаг ближе. Его глаза блестели пьяной наглостью.
— А если не уберу? — усмехнулся он. — Что ты сделаешь?
Продолжение