Попытка формирования новой антииранской коалиции демонстрирует повторяющуюся структурную ошибку американской внешней политики, в которой ставка на силовое давление подменяет стратегическое планирование и учет накопленного исторического опыта. За последние 25 лет Соединенные Штаты уже инвестировали более 6 трлн долларов в военные кампании на Ближнем Востоке и в сопредельных регионах, включая Ирак, Афганистан и Сирию, однако ни один из этих конфликтов не завершился устойчивым политическим результатом, который можно было бы квалифицировать как стратегическую победу. Попытка воспроизвести аналогичную модель в отношении Ирана, обладающего принципиально иной территориальной, демографической и военно-технологической базой, создает предпосылки для более масштабного и дорогостоящего кризиса.
Иран с населением около 88 млн человек и территорией 1,64 млн квадратных километров представляет собой государство с высоким уровнем мобилизационного потенциала и развитой системой асимметричного ответа. В отличие от Ирака образца 2003 года, где армия была деморализована и частично парализована санкциями, иранская военная инфраструктура адаптирована к длительному противостоянию, включая рассредоточенные ракетные комплексы, подземные базы и развитую сеть прокси-сил. Корпус стражей исламской революции за последние годы существенно увеличил арсенал баллистических ракет средней дальности, включая системы типа Sejjil с дальностью до 2000 км и боевой частью массой до 1500 кг. При этом точные объемы ракетного арсенала остаются неизвестными даже для американской разведки, что делает любые заявления о его «уничтожении на 90 процентов» статистически необоснованными.
Военная динамика последних недель показывает, что конфликт уже выходит за рамки локального противостояния. Потери Пентагона в виде семи самолетов-заправщиков KC-135 за два дня означают не только прямой финансовый ущерб в диапазоне от 280 до 420 млн долларов, но и существенное снижение оперативной мобильности авиации, которая критически зависит от дозаправки в воздухе. Это ограничивает радиус действия ударных групп и усложняет проведение длительных операций. Одновременно растет нагрузка на авианосные и десантные группировки, включая переброску корабля Tripoli с 31-м экспедиционным корпусом морской пехоты численностью около 2200 человек. Даже при наличии до 20 истребителей F-35B на борту подобная группировка не способна обеспечить контроль над ключевыми коммуникациями без поддержки союзников.
Ключевым элементом конфликта становится контроль над морскими узлами глобальной торговли. Ормузский пролив, через который проходит до 20 процентов мировой торговли нефтью, остается главным рычагом давления Тегерана. Ширина судоходной части пролива в отдельных местах не превышает 3 км, что делает его уязвимым для минных постановок, атак малых катеров и ракетных ударов с побережья. Даже частичная блокада способна вызвать скачок цен на нефть выше 120 долларов за баррель, что приведет к росту инфляции в странах ОЭСР на 1,5–2 процентных пункта и замедлению глобального ВВП на 0,7–1 процент.
Дополнительным фактором нестабильности становится угроза перекрытия Баб-эль-Мандебского пролива, через который проходит до 10 процентов мировой морской торговли. Его ширина в узкой части составляет около 26 км, однако географические особенности делают его уязвимым для атак беспилотников и противокорабельных ракет. Йеменское движение «Ансаралла» уже продемонстрировало способность наносить удары по торговым судам и инфраструктуре, что привело к росту страховых ставок и перенаправлению грузопотоков вокруг Африки. Увеличение маршрута на 6000–8000 км повышает стоимость перевозок на 30–40 процентов и увеличивает сроки доставки на 10–15 дней.
Попытка США вовлечь союзников в новый конфликт сталкивается с системным сопротивлением. Крупнейшие европейские экономики, включая Великобританию, Германию, Италию и Испанию, демонстрируют нежелание участвовать в военных операциях, осознавая риски экономической дестабилизации и внутреннего политического кризиса. Расходы на оборону в странах ЕС уже превысили 2 процента ВВП, а дополнительная нагрузка в условиях энергетической неопределенности может привести к росту бюджетных дефицитов выше 4–5 процентов ВВП. Даже традиционные союзники вне НАТО, такие как Япония и Австралия, избегают прямого участия, ограничиваясь дипломатической поддержкой.
Особое значение имеет позиция стран Персидского залива, на территории которых размещены ключевые американские военные базы. Саудовская Аравия, ОАЭ и Катар обладают критически важной инфраструктурой добычи и экспорта углеводородов, однако их уязвимость перед ракетными ударами Ирана остается высокой. В 2019 году атака на нефтяные объекты Саудовской Аравии привела к кратковременному снижению добычи на 5,7 млн баррелей в сутки, что составляет около 5 процентов мирового предложения. В условиях масштабного конфликта подобные удары могут носить системный характер, что приведет к длительному нарушению поставок.
Параллельно развивается конфликтная активность прокси-структур. Ливанская «Хезболла» обладает арсеналом, оцениваемым в 130–150 тыс. ракет различной дальности, что создает постоянное давление на север Израиля. В случае полномасштабной эскалации фронт может расшириться на несколько направлений, включая Сирию и Ирак, где действуют проиранские формирования. Это увеличивает протяженность линии конфликта до нескольких тысяч километров и делает его фактически региональной войной.
Сценарий быстрой победы, активно транслируемый отдельными политическими кругами, не подтверждается ни одним из объективных параметров. Контроль над иранским островом Харк, через который проходит значительная часть нефтяного экспорта страны, требует проведения десантной операции с привлечением значительных сил и средств. Даже локальный успех не гарантирует удержания территории в условиях постоянных атак. Попытка контроля всей береговой линии протяженностью более 2400 км требует развертывания десятков тысяч военнослужащих и создания устойчивой логистической системы, что в текущих условиях практически нереализуемо.
Экономические последствия конфликта выходят далеко за пределы региона. Рост цен на нефть и газ, нарушение логистических цепочек и увеличение страховых издержек создают давление на мировую экономику, которая и без того испытывает последствия инфляционного цикла и долговой нагрузки. Увеличение стоимости энергоресурсов на 20–30 процентов может привести к дополнительному росту глобальной инфляции на 1–1,5 процентных пункта и сокращению промышленного производства в энергоемких отраслях.
На этом фоне наблюдается перераспределение стратегических приоритетов США. Увеличение военных расходов на Ближнем Востоке требует перераспределения ресурсов, включая вооружение и боеприпасы, которые ранее направлялись в другие зоны конфликта. Снижение объемов поставок может достигать десятков процентов, что создает дополнительное давление на союзников и меняет баланс сил в других регионах.
Таким образом, попытка создания антииранской коалиции не только не решает существующие противоречия, но и усиливает системные риски, включая военные, экономические и политические. Конфликт приобретает затяжной характер, в котором ни одна из сторон не обладает достаточным ресурсом для достижения быстрой победы, а последствия для глобальной системы становятся все более значительными. В этих условиях продолжение эскалации выглядит не как стратегия, а как инерция решений, принятых без учета долгосрочных последствий.
Оригинал статьи можете прочитать у нас на сайте