Я узнала, что в моей квартире кто-то живёт, на третий день после переезда.
Нет, не таракан. Не мышь. Не бывший хозяин, который забыл выписаться. Хотя последнее было бы проще объяснить.
Меня зовут Даша, мне тридцать один, и я учительница начальных классов. Десять лет я снимала квартиры — одну хуже другой — и наконец взяла ипотеку. Двадцать лет рабства, зато своё. ЖК «Новая Гармония», корпус 3, этаж 9, квартира 87. Студия с видом на другой корпус. Застройщик в рекламе обещал «вид на парк». Парк, видимо, планируется. Лет через сорок.
Первые два дня прошли нормально. Ну, относительно. Я красила стены (застройщик сдал голый бетон, назвав это «свободной планировкой»), собирала мебель из «Икеи» (один шкаф — четыре часа — две ссоры с инструкцией — одно философское озарение: шведы ненавидят человечество) и знакомилась с чатом дома.
Чат дома. Это надо выделить отдельно.
Чат дома — это триста семьдесят четыре человека, объединённых ипотекой и ненавистью к управляющей компании. За два дня я узнала: лифт в третьем подъезде не работает с момента сдачи дома, парковка — зона боевых действий (Геннадий с пятого этажа и Марина Витальевна с двенадцатого ведут позиционную войну за место у шлагбаума), батареи на первом этаже холодные, а на последнем — кипяток, горячая вода идёт с перебоями, мусоропровод заварили по требованию жильцов, но контейнерная площадка переполнена. И всё это обсуждается круглосуточно. С капслоком. С голосовыми на три минуты. Без знаков препинания.
«ОПЯТЬ КТО-ТО БРОСИЛ ДИВАН У ПОДЪЕЗДА КТО ЭТО Я НАЙДУ И ПОГОВОРЮ»
Я выключила уведомления. Профессиональный навык — я же учительница. Если реагировать на каждый крик, к обеду ляжешь с инфарктом.
На третий день я проснулась в четыре утра от странного звука. Кто-то… подметал? В четыре утра? В моей квартире?
Я взяла швабру (единственное оружие в радиусе доступа) и вышла в коридор.
На кухне, в свете луны из окна, маленькое существо мело пол маленькой метёлкой. Существо было ростом с кошку, лохматое, в чём-то вроде серой рубашки. Глаза — большие, уставшие. Под глазами — мешки. У существа были мешки под глазами. Я не знала, что у сказочных существ бывают мешки под глазами, но вот.
— А-а-а, — сказала я.
— Тише, — сказало существо, не оборачиваясь. — Соседи снизу и так жалуются.
Я постояла. Моргнула. Ещё раз. Существо продолжало мести.
— Вы... кто? — спросила я.
— Домовой. Кузьмич. Закреплён за данным объектом жилой недвижимости. — Он остановился, вздохнул и впервые посмотрел на меня. — Семьдесят восьмая заявка за сегодня. Извините, что разбудил. Но у вас тут пыль — доложат.
— Кто доложит?
— Система. У нас всё на контроле. Общий уровень чистоты, температура, влажность, энергетический фон. Падает ниже нормы — приходит уведомление в Домоуправление. Мне — штраф. Вам — сквозняки и плохой сон.
— Подождите. Вы — домовой. Как в сказках?
Кузьмич посмотрел на меня с выражением, которое я хорошо знала. Так я смотрю на родителей, когда они на собрании спрашивают: «А правда, что вы задаёте домашнее задание?»
— Как в сказках, — повторил он. — Ну да. Только в сказках один домовой — одна изба. А у меня двести четырнадцать квартир. По нормативу положено четверо — один на секцию этажей. Нас и было четверо. Остался я.
— Почему?
— Семёныч ушёл на больничный — хроническая усталость. Нафаня перевёлся в частный сектор — там один дом, один хозяин, тишина. А Шишига... Шишига увидела чат жильцов и уволилась в тот же день.
— Она прочитала чат?
— Она прочитала голосовое от Геннадия с пятого. Про парковку. Девять минут. Шишига проработала в этом доме ровно сутки. Рекорд — в обратную сторону.
Я опустила швабру. Села на пол. Прямо так, в пижаме, в четыре утра, на кухне, напротив домового.
— И что, вы один? На весь подъезд?
— На весь подъезд. Двести четырнадцать квартир, четыре лифта, подвал, крыша, парковка, мусорка. Четыреста тридцать два жильца. Тридцать семь собак. Восемнадцать кошек. Один хорёк.
— И что вы должны делать?
Кузьмич достал из-за пазухи маленький планшет. Экран засветился. Я увидела интерфейс, подозрительно похожий на Jira.
— Текущие задачи, — он провёл пальцем. — Квартира двенадцать — кран подтекает, нужен тонкий энергетический ремонт. Квартира сорок четыре — соседи сверху топают, необходима звукоизоляция. Квартира восемьдесят один — ребёнок плохо спит, проверить на сквозняки и тревожность. Квартира сто три — хозяйка ушла в отпуск, кот один, нужен присмотр. Квартира сто пятьдесят семь — подозрение на домашний конфликт, мониторинг...
— Стоп, стоп. Это всё — за сегодня?
— Это — до обеда. После обеда — ещё столько же. Плюс общедомовые: лифт, отопление, вентиляция, энергетический баланс подъезда. Плюс отчётность — еженедельная в Домоуправление Центрального Округа.
— У вас есть начальство?
— У всех есть начальство. У нас — Домоуправление. Старший Домовой округа — Тихон Палыч. Сто двадцать лет в отрасли. Ни разу не улыбнулся. Ни разу. За сто двадцать лет. Присылает методички: «Повышение клиентоориентированности в работе с жилым фондом». Двести страниц. Мелким шрифтом. На бересте.
— На бересте?
— Тихон Палыч не признаёт технологии. Он считает, что планшеты — это «бесовщина». При этом KPI с нас требует в электронном виде. Логика? Какая логика. Мы — ЖКХ.
Я рассмеялась. Кузьмич посмотрел на меня удивлённо — кажется, он давно не слышал, чтобы кто-то смеялся в его присутствии.
— А вы чего не спите? — спросил он.
— Вы меня разбудили.
— Ах да. Извините. Я обычно тихо. Но у вас пыли — на три штрафных балла. А у меня итоговая проверка через неделю.
— Итоговая проверка?
— Ежеквартальная аттестация. Тихон Палыч лично обходит объекты. Проверяет энергетический фон, уют-показатель, индекс жалоб. Если индекс жалоб выше нормы — выговор. Два выговора — понижение. Три — расформирование.
— Расформирование?
— Переводят в нежилой фонд. Торговые центры, склады. Однажды Кузьму — моего тёзку из соседнего района — отправили в МФЦ. Он до сих пор дёргается.
— Подождите. Вы работаете за двести четырнадцать квартир, один, без помощи, а вас ещё и аттестуют?
— Ну да. А как иначе? Порядок должен быть. Тихон Палыч говорит: «Без отчётности нет ответственности». Он это на каждой планёрке повторяет. У нас планёрки по понедельникам. В шесть утра. Обязательная явка.
— В шесть утра по понедельникам? У домовых — планёрки?
— У домовых — планёрки, ежемесячные тимбилдинги и корпоратив на Новый год. Корпоратив, правда, без бюджета. Скидываемся. Я в прошлом году принёс пирог. Тихон Палыч сказал «терпимо». Для него — высшая оценка.
Я сидела на полу, в пижаме, в четыре утра, и разговаривала с домовым, у которого были планёрки по понедельникам. Моя жизнь пошла не по плану. Но, с другой стороны, мой план включал ипотеку на двадцать лет — так что «план» — понятие растяжимое.
— Кузьмич, — сказала я. — Идите спать.
— Спать? — он моргнул. — Мне ещё сорок три квартиры.
— Они подождут.
— Они не подождут. В сорок восьмой батарея гудит, в шестьдесят второй кто-то не выключил плиту, в девяносто первой...
— Плиту?!
— Я выключил. Удалённо. Через энергетическое поле. Это входит в обязанности.
— Вы... спасаете людям жизнь, а они даже не знают, что вы существуете?
— А зачем им знать? — Кузьмич пожал плечами. — Люди не думают о том, почему в квартире тепло, почему трубы не лопнули, почему кошка успокоилась в три часа ночи. Они думают об этом, только когда ломается. А когда ломается — пишут в чат КАПСОМ.
— Как мои родители.
— Что?
— Нет, ничего. Просто... очень знакомо.
Утром я пошла на работу. Тридцать первоклашек, четыре урока, две истерики (одна — у ребёнка, вторая — у мамы ребёнка), родительский чат, в котором обсуждали, почему Ванечке поставили четвёрку, а не пять. «А ВОТ В ТОЙ ШКОЛЕ ЧЕРЕЗ ДОРОГУ ОЦЕНКИ СТАВЯТ СПРАВЕДЛИВО». Капслок. Голосовые. Без знаков препинания. Всё как дома.
Вернулась вечером. Кузьмича не было видно, но на кухне стоял горячий чайник, и вода из крана шла ровно — без обычных перебоев.
— Спасибо, — сказала я в пустоту.
Из-за холодильника донеслось тихое «угу».
Через неделю я знала всё. Кузьмич оказался на удивление разговорчивым — видимо, за полтора года (столько дом стоял с момента сдачи) ему было не с кем поговорить.
Система домовых работала так. Каждый жилой дом получал домового (или нескольких — по нормативу один домовой на пятьдесят квартир). Домовой закреплялся за объектом через Домоуправление — местный орган, который подчинялся Главной Палате Домовых при Тридесятом Царстве. Да, то самое. Нет, это не метафора.
Раз в квартал — аттестация. Раз в месяц — отчёт. KPI включали: индекс уюта (измерялся в «теплицах» — не спрашивайте), процент решённых жалоб (жалоб, которые жильцы даже не осознавали как жалобы — но домовой чувствовал каждый недовольный вздох), коэффициент тишины в ночное время и, самое страшное, — «показатель домашности». Это когда жильцы чувствуют, что квартира — дом, а не просто коробка с мебелью. Показатель домашности — главная метрика, самая сложная, и именно по ней оценивали домовых.
— И как его повысить? — спросила я.
— Если бы я знал, — вздохнул Кузьмич. — У меня двести четырнадцать квартир. Из них в ста тридцати — съёмщики, которые меняются каждый год. Какая домашность? Люди не успевают запомнить, где какой выключатель, а я должен создать им «тепло родного очага». Вы пробовали создавать тепло родного очага для человека, который приехал на полгода, живёт на чемоданах и заказывает еду на дом каждый день?
— Пробовала, — сказала я. — Это называется «учительствовать в первом классе в сентябре». Тридцать чужих детей, которые не знают, где какой крючок, а я должна сделать так, чтобы они полюбили школу.
Кузьмич посмотрел на меня с уважением.
— И как?
— Терпение. Имена. Мелочи. Помнить, кто что любит. Кому нужна тишина, кому — внимание. Это не быстро. Но работает.
— У меня на это нет времени, — сказал Кузьмич. — Я заполняю отчёты, чиню трубы, гашу конфликты, слежу за энергетическим балансом.
— А что говорит управляющая компания? Ну, человеческая?
— А! — Кузьмич махнул лапой. — «ДомКомфортПлюс». Знаете, что они делают? Собирают деньги. За обслуживание. А потом отвечают на каждую заявку: «Ваше обращение зарегистрировано, номер такой-то, срок рассмотрения — тридцать рабочих дней». Тридцать рабочих дней! У человека батарея лопнула, вода по стенам, а ему — «тридцать рабочих дней»!
— И кто чинит?
— Я. Кто же ещё.
— Подождите. Вы чините то, что должна чинить управляющая компания?
— А кто будет? Они пришлют сантехника через месяц. Если пришлют. К тому времени у жильца — грибок, потоп, депрессия. А мне — минус к показателю домашности. Поэтому — чиню сам. Ночью. Невидимо. Утром жилец просыпается — всё сухо. Думает: «Показалось». Не показалось.
— Это несправедливо.
— Это ЖКХ.
Ещё через неделю я увидела чат домовых. Кузьмич оставил планшет на кухонном столе — видимо, уснул наконец. Я не удержалась. Заглянула.
Чат назывался «Домовые ЦО. Рабочий». Участников — сорок два. Онлайн — шестеро. В четыре утра.
Последние сообщения:
«Кузьмич, братец, у меня в 7 корпусе опять лифт сломался. Третий раз за неделю. У тебя как?»
«У меня четыре лифта. Два работают. Остальные — на моральной поддержке.»
«Коллеги, напоминаю: сдать отчётность по форме ДУ-7 до пятницы. Тихон Палыч проверяет лично. Опоздавшим — беседа.»
«Кто-нибудь знает, как в новой системе заполнять графу "Конфликты между жильцами"? У меня там выпадающий список, а в списке нет варианта "война за парковку". Есть "бытовое разногласие" и "нарушение тишины". Война за парковку — это какая категория?»
«Бытовое разногласие. Если без крови.»
«А если с кровью?»
«Тогда — служебная записка. Форма ДУ-11. В двух экземплярах.»
Я положила планшет. Это был не чат — это было зеркало нашего родительского чата, только вместо мам — домовые, а вместо «почему моему ребёнку четвёрка» — «почему у меня лифт не работает».
Мир, оказывается, устроен одинаково на всех уровнях.
Аттестация приближалась. Кузьмич нервничал. Он, и без того худой, осунулся ещё больше. Глаза — красные. Метёлка подрагивала в руках.
— Тихон Палыч приедет в четверг, — сказал он однажды вечером. — Будет проверять лично. Индекс уюта, жалобы, домашность. Если показатели ниже нормы — рапорт наверх. А наверху...
— Что наверху?
— Наверху — Главная Палата. А в Главной Палате — реформа. Сокращение штата. Оптимизация. Говорят, хотят заменить нас на «автоматические системы поддержания жилого фонда».
— Заменить домовых на автоматику?
— На датчики. Температура, влажность, вибрация. Всё через приложение. Без живого домового. Называется «Умный Домовой 2.0». Пилотный проект.
— Но это же... датчик не выключит плиту. Не успокоит ребёнка. Не почувствует, что в квартире плохо.
— Зато датчик не болеет. Не устаёт. Не требует отпуска. И не жалуется на KPI. Начальству нравится.
— А жильцам?
— А жильцы не знают, что мы существуем. Помните? Им всё равно, кто следит за теплом — я или датчик. Пока тепло.
Я промолчала. Потому что это было страшно знакомо. Так говорят о школах: зачем живой учитель, если есть онлайн-курсы? Зачем человек, если есть система?
В четверг пришёл Тихон Палыч.
Тихона Палыча я не видела — домовые обычно невидимы. Кузьмич показался мне в первую ночь случайно — от усталости не удержал маскировку. С тех пор он при мне не прятался, но при остальных — всегда. Так что проверку я не видела, зато слышала, как Кузьмич тихо паникует за стеной.
Вечером Кузьмич пришёл ко мне на кухню. Сел на подоконник. Молчал.
— Ну? — спросила я.
— Индекс уюта — ниже нормы на двенадцать процентов. Индекс жалоб — выше нормы на двадцать. Показатель домашности — сорок три из ста.
— Сорок три из ста?
— В подъезде двести четырнадцать квартир. Сто тридцать — съёмные. Люди не чувствуют себя дома. Они чувствуют себя... временно. А я не могу сделать дом — домом, если людям всё равно.
— Что сказал Тихон Палыч?
— Сказал: «Кузьмич, ты позоришь профессию». И выписал предупреждение. Ещё один квартал с такими показателями — расформирование.
— Это несправедливо! Вы один на двести квартир!
— Я ему так и сказал. Знаете, что он ответил? «Нормативы одинаковые для всех». Один домовой на пятьдесят квартир — это норматив. Но штат не заполнен. Некомплект — не основание для снижения требований. Его слова.
— Это же абсурд!
— Это система. Сверху говорят «оптимизация». Снизу — «выживай как хочешь». Посередине — я. С метёлкой и планшетом.
Он помолчал. Потом сказал тихо:
— Дарья Андреевна, я хочу уволиться.
Я ждала этого. Но всё равно стало не по себе.
— Куда?
— В частный сектор. Нафаня зовёт. Говорит, есть дом в Подмосковье. Один дом, одна семья, собака, яблоня. Тихо. Без KPI. Без планёрок. Без чата жильцов.
— А этот дом?
— А что этот дом? Этому дому я не нужен. Жильцам — не нужен. Начальству — нужен только для отчётности. Я никому не нужен. Просто невидимый маленький человек, который чинит чужие трубы в четыре утра.
Он снял с пояса метёлку. Положил на подоконник. Маленькая метёлка, сантиметров двадцать, потрёпанная. Рядом — планшет.
— Заявление написал. Отправлю утром.
Я смотрела на него. Маленького, уставшего, с мешками под глазами.
— Кузьмич, — сказала я. — Не отправляйте.
— Почему?
— Потому что я вас вижу. И мне не всё равно.
Он поднял глаза.
— Вы — одна. А их — четыреста.
— Я каждый день — одна перед тридцатью. И каждые четыре года — снова. Выпускаешь четвёртый класс, а первого сентября — опять первоклашки. Не знают, не умеют, не хотят. И каждый раз думаю: зачем? А потом кто-нибудь подходит и говорит: «Дарья Андреевна, а я научился читать». И всё. Ради этого.
— Ко мне никто не подойдёт. Они меня не видят.
— А давайте сделаем так, чтобы увидели.
Кузьмич моргнул.
— Как?
— Я — учительница. Я умею объяснять вещи, которые кажутся невозможными. Я научила Петю Сидорова таблице умножения, а у него внимания — на полторы секунды. Уж с соседями-то справлюсь.
— Вы хотите рассказать жильцам про домового?
— Нет. Я хочу рассказать жильцам про их дом. Чтобы они почувствовали, что живут не в коробке, а в месте. Что это — их. Тогда и домашность вырастет, и вам станет легче.
Кузьмич смотрел на меня так, как смотрят дети, когда им обещают, что будет хорошо. Не верят, но хотят верить.
— Попробуйте, — сказал он. — Хуже не будет.
Я начала с малого. С объявления в чате:
«Привет, соседи! Я Даша, квартира 87. Предлагаю в субботу собраться во дворе — познакомиться. Принесу печенье.»
Тишина. Потом:
«А ЧТО ЗА ПЕЧЕНЬЕ»
«А можно без глютена?»
«А парковку перекрывать будете? Потому что если перекрывать, то я против.»
«Опять какая-то ерунда, лучше бы лифт починили.»
Классика. Я знала эту реакцию. Те же родители в школьном чате. «Зачем экскурсия, лучше бы математику дополнительную дали.»
В субботу во двор пришли девять человек. Из четырёхсот. Но девять — это уже не ноль. Я принесла печенье (с глютеном и без — я же учительница, я всегда готова). Познакомились. Тихая Лена с третьего — флорист, предложила посадить цветы у подъезда. Дима с шестого — айтишник, согласился настроить общий Wi-Fi для двора. Баба Зоя со второго — пенсионерка, которая знала всех и жаловалась на всё, но жаловалась с любовью.
— Двор — помойка, — сказала баба Зоя. — Но помойка — наша. Это важно.
Я повесила в подъезде доску объявлений. Настоящую, пробковую. Написала на ней: «Добро пожаловать домой». Кузьмич, невидимый, стоял рядом и молчал. Но я чувствовала — ему это нравится.
Через две недели на доске появились записки: «Отдам детские книги — кв. 45», «Ищу няню на вечер пятницы — кв. 112», «Готовлю борщ, если кому надо — стучите, кв. 203».
Кузьмич, который мониторил все энергетические поля, сказал:
— Индекс домашности вырос на четыре пункта.
— Всего четыре? За две недели?
— Четыре — это много. Обычно он растёт на пункт в полгода. Или не растёт. Или падает.
— Тогда продолжаем.
Я организовала субботник. Пришли двадцать три человека. Дима-айтишник принёс колонку, баба Зоя — пироги, Лена — рассаду. Геннадий с пятого (тот самый, парковочный воин) пришёл, поворчал и покрасил скамейку. Марина Витальевна с двенадцатого (его заклятый враг) принесла ему кофе. Они не помирились, но кофе — это начало.
Кузьмич наблюдал из окна подвала. Невидимый. Но я знала, что он там. Потому что на субботнике ни разу не отключилось электричество, не сломался шланг и не пошёл дождь. Хотя прогноз обещал.
— Это вы? — спросила я вечером. — Дождь убрали?
— Это не я, — сказал Кузьмич. — Я позвонил знакомому. В метеослужбе. Он домовой с метеостанции в Останкино.
— У метеостанций есть домовые?
— У всех зданий есть домовые. У метеостанций, у школ, у больниц. У вашей школы, кстати, тоже. Тётя Глаша. Шестьсот лет стажа. Не знали?
— Не знала. Но это многое объясняет.
— Что именно?
— Почему в учительской всегда тепло, даже когда батареи холодные.
— Тётя Глаша. Сто процентов.
Прошёл месяц. Потом два. Я продолжала — субботники, чат (я завела отдельный, «Добрые соседи», без капслока), праздники двора, обмен вещами. Не все участвовали. Даже не половина. Но те, кто участвовал, менялись. И дом менялся.
Кузьмич менялся тоже. Мешки под глазами никуда не делись, но в глазах появилось что-то, чего раньше не было. Надежда? Может быть. Или просто — меньше усталости.
— Индекс домашности, — сказал он однажды, — шестьдесят один.
— Было сорок три.
— Было сорок три. За три месяца — плюс восемнадцать. Тихон Палыч не поверит.
— Пусть не верит. Цифры — вот они.
— Дарья Андреевна, — Кузьмич замялся. — Это... не только цифры. Мне стало легче. Когда люди... когда им не всё равно... энергетика дома меняется. Мне нужно меньше сил на поддержание. Дом сам начинает держать тепло. Понимаете?
— Понимаю. В школе так же. Когда дети не боятся, когда им хорошо — класс работает сам. Не надо тянуть, заставлять. Они тянутся друг к другу.
— Вы это делаете каждый день?
— Каждый день.
— Без KPI?
— Ну... у нас тоже есть KPI. Называется «средний балл по ЕГЭ». Но настоящую работу никакой балл не измерит.
— Знакомо, — сказал Кузьмич. — Очень.
Вторая аттестация прошла иначе. Тихон Палыч пришёл, обошёл подъезд, проверил показатели. Долго молчал. Потом сказал:
— Кузьмич. Индекс домашности — шестьдесят один.
— Так точно.
— Было сорок три.
— Так точно.
— Как?
Кузьмич посмотрел на меня. Я сидела на кухне, невидимая для Тихона Палыча (домовые видят людей, но старшие домовые людей игнорируют принципиально — «не наш уровень»).
— Жильцы, — сказал Кузьмич. — Жильцы стали помогать.
— Жильцы? — Тихон Палыч произнёс это так, будто Кузьмич сказал «инопланетяне». — Жильцы помогают?
— Одна. А потом другие. Они... познакомились. Друг с другом. Стали заботиться о доме. О дворе. Друг о друге.
— Хм, — сказал Тихон Палыч. — Необычно. В методичке такого нет.
— Может, стоит дополнить методичку? — тихо сказал Кузьмич.
Тихон Палыч долго смотрел на него. Потом сказал:
— Может быть.
Для Тихона Палыча «может быть» — это как стоячая овация.
Кузьмич не уволился. Заявление удалил.
В планшете, в графе «Статус» напротив нашего подъезда, появилась пометка: «Экспериментальный объект. Метод Кузьмича». Кузьмич смущался, но было видно — ему приятно.
Жизнь не стала идеальной. Геннадий по-прежнему воюет за парковку. Лифт по-прежнему ломается. УК по-прежнему отвечает «тридцать рабочих дней». Чат жильцов по-прежнему пишет КАПСОМ.
Но теперь, когда я прихожу домой после работы — тридцать первоклашек, четыре урока, два родительских скандала — я открываю дверь и чувствую. Тепло. Не от батареи. От дома.
На кухне стоит горячий чайник. На подоконнике сидит Кузьмич. Маленький, лохматый, с планшетом и метёлкой.
— Как день? — спрашивает он.
— Петя Сидоров написал диктант без единой ошибки. Первый раз в жизни.
— Это подвиг.
— Ещё какой.
— У меня тоже новость. Семёныч возвращается с больничного. Теперь нас будет двое.
— На двести четырнадцать квартир?
— На двести четырнадцать квартир. Но двое. Это уже кое-что.
— Это кое-что.
Мы сидим. Пьём чай. Кузьмич — из напёрстка, я — из кружки с надписью «Лучший учитель» (подарок от класса, ручка отбита, но я берегу). За стеной — четыреста тридцать два жильца, тридцать семь собак, восемнадцать кошек и один хорёк. За окном — двор, где Лена посадила тюльпаны, а Геннадий покрасил скамейку.
Дом — это не стены. Не бетон. Не ипотека на двадцать лет.
Дом — это когда кто-то невидимый выключает за тебя плиту в три часа ночи. И варит чай к твоему приходу.
Хотя ипотека тоже никуда не делась. Не буду врать.
