Я родился в Узбекистане. Здесь пахнет пловом с утра, здесь старики сидят на корточках у чайхан и режут судьбу пластиковыми чётками, здесь женщины в ярких платках торгуют зеленью на базаре и никогда не обсчитают, потому что «Аллах видит». Здесь март — это взрыв. Всё цветёт одновременно: миндаль, урюк, яблони, и этот запах стоит в воздухе неделями, густой, сладкий, почти липкий. К маю уже +30, и ты забываешь, что такое холод. К июлю воздух плавится, и кажется, что жить можно только лёжа. Я знаю этот ритм с детства. Я знаю, как надо пить зелёный чай, чтобы не обжечься, и когда надо уходить с солнца, чтобы не сгореть. Я знаю, что если узбек зовёт в гости — отказываться нельзя, даже если не хочешь, потому что обидятся навсегда. Я знаю, что здесь не говорят «нет» прямо, здесь говорят «иншалла» и улыбаются. Я здесь свой. По документам. По языку. По запаху. Но есть одно «но». Внутри меня живёт Москва. Я могу любить плов, но иногда я просыпаюсь и хочу чебурек с чаем из палатки на «Речном вокзале», где тётка в фартуке орёт на весь ряд. Я смотрю на миндаль, а в голове — мокрый снег на «Китай-городе». Я слушаю узбекскую речь, а внутри играет «Сплин», старый, нулевой, когда они ещё пели про Москву. Здесь меня считают своим, но иногда смотрят чуть дольше, чем надо. Потому что я русский. Не по паспорту — по культуре, по боли, по тому, как молчу и о чём молчу. Я умею улыбаться по-узбекски, но думаю по-русски. Я умею ждать, но внутри меня всё время бегут куда-то электрички. Я как тот старый дом в центре Ташкента: снаружи восточный орнамент, а внутри — советская планировка, узкие коридоры и батареи, которые жарят так, что не уснуть. Москва не приняла меня, когда я жил там. Я был для неё «узбеком», хотя узбекского во мне — только место рождения. А здесь я «русский», хотя русского во мне — вся душа. Я не жалуюсь. Это не боль. Это просто такая оптика: видеть мир сразу из двух точек. Смотреть на цветущий урюк и помнить, как пахнет московское метро в час пик. Слушать азан и слышать внутри Узбекистан. Быть своим везде и нигде одновременно. Это не проклятие. Это просто способ жить. Дышать в два лёгких, болеть в два сердца.
