Семья Тырыкиных
Хочу рассказать о семье Тырыкиных — моих родственниках со стороны отца. Александра Тырыкина, в девичестве Позолотина, была младшей сестрой моего отца, младше его на два года.
Что я о ней знаю? Странно, но только на похоронах я узнала от родственников её мужа историю их женитьбы. Оказывается, она вышла замуж «по залёту». Сестра Бориса, её мужа, рассказала мне, что Борис был очень красивым парнем, а Шура — так себе. Но она забеременела, и мать Бориса настояла, чтобы сын женился. У них родился сын Владимир. Из разговоров сестёр Бориса я поняла, что они недолюбливали свою золовку Шуру, считая, что она недостойна их брата.
Сначала они жили в Черниковке на улице Толстого. Я не помню, чтобы мы ездили к ним туда. Помню уже другой их дом — на Новостройке. Дядя Борис получил там хорошую двухкомнатную квартиру: с кладовкой, большим коридором, отдельными комнатами. Девятый этаж, окна выходят на ипподром. По тем временам квартира была очень шикарная.
Дядя Борис был умным человеком, работал на хорошем месте — строил нефтепроводы. Кстати, именно он взял туда работать моего отца. Зарабатывал он хорошо, большие деньги. Помню, ещё маленькой я слышала, как он ездил то ли в Иран, то ли в Ирак строить трубопроводы. Кажется, в Иран. Оттуда он привёз нам с сестрой Надей подарок — парчовую ткань. Мне жёлтую, а Наде серебристую. В России такой ткани тогда вообще не было. А тётя Шура была простой женщиной, почти всю жизнь проработала разнорабочей или уборщицей.
У них родился второй сын, Андрей. Он был на несколько лет старше меня, и мы даже немного играли вместе. Помню, как мы, придя к ним в гости, делали на балконе бумажные самолётики из страниц школьных тетрадей и бросали их с девятого этажа. Нам, детям, было весело, но я представляю, что думал дворник, убирая все эти самолётики со двора. Со старшим, Володей, мы не дружили. Он был замкнутый, нелюдимый и неразговорчивый.
Андрей же, хоть и был толстым, но более общительным. Из-за хорошего заработка дяди Бори жили они богаче нашей семьи. Помню, у них в шкафу стоял золотой сервиз. А ещё как-то дядя Боря угощал нас супом из лосятины. Моя сестра Надя рассказывала, как он покупал им шашлыки. Но при этом, конечно, дядя Боря, как и мой папа, очень много пил.
Со старшим братом Володей мы почти не общались. Из документов, оставшихся от Тырыкиных, я знаю, что он работал водителем. Как-то его даже отстраняли от прав, видимо, за пьянку. Он много пил, и умер от того, что на фоне запоев случился приступ эпилепсии.
Один случай из жизни дяди Бори мы узнали от тёти Шуры спустя много лет. У него была «Волга» — по тем временам очень престижная и дорогая машина. Он решил её продать. Нашлись покупатели — двое грузин. Они пришли к Тырыкиным домой с двумя дипломатами. В одном были деньги. Дядя Боря пересчитал сумму, отдал документы и ключи. Тётю Шуру он в комнату не пустил: «Нечего женщине делать при серьёзной мужской сделке». Грузины уехали, а дядя Боря обнаружил, что дипломаты подменили: ему оставили пустой. Сам он нам об этом не рассказывал и тёте Шуре запретил. Видимо, было очень обидно, что его так провели.
Мы стали больше общаться с Тырыкиными, когда моему папе и дяде Боре дали соседние садовые участки в СНТ «Заозёрное», за деревней Елкибаево. Там только вырубили лес. Помню, как папа корчевал пни, закапывал стволы. То же самое делал рядом дядя Боря. Правда, он не так уж сильно ухаживал за участком: сделали какую-то качалку для воды, что-то сажали, но на этом и остановились. А мой папа поставил вагончик и начал его обустраивать. Дядя Боря с тётей Шурой приходили к нам и даже ночевали в нашем домике. Наверное, выпивали вместе с моим отцом. Папа потом начал ворчать, что они у себя ничего не делают, дом не строят, а только у нас ночуют.
Дяде Боре участок, видимо, не понравился. Ходили они туда пешком через лес, переправляясь через Уфимку на пароме, или приезжали на своей «Ниве». Потом он купил участок в деревне Петряево и начал строить дом. Тётя Шура рассказывала, что этот дом можно было построить из золота на те деньги, что они пропили во время стройки. А садовый участок в «Заозёрном» забросили. Сейчас там на их месте уже густой лес вырос, и кому он теперь принадлежит — неизвестно.
Помню один случай, когда мы шли из сада пешком. Были я, папа, мама и тётя Шура. Мама решила найти новую дорогу к переправе на ВДНХ, но заплутала и завела нас не туда. Тропинка кончилась, и мы оказались в болотистом лесу. Шли по зарослям и в итоге потерялись. Папа, конечно, ругал маму. Мы плутали, и вдруг тётя Шура начала молиться. Мы все были атеистами, в Бога не верили — ведь жили ещё в Советском Союзе. А она молилась, молилась, и мы вышли на тропинку, которая вела к ВДНХ. Правда, сначала пошли не в ту сторону, но папа сориентировался по солнцу, и мы нашли дорогу. Для меня это было удивительно и запомнилось навсегда: никто в нашей семье никогда не молился, и вдруг — и мы нашли тропинку.
Андрей с Володей выросли какими-то неприспособленными к жизни, не такими, как дядя Боря. Он винил в этом тётю Шуру, говорил, что неправильно воспитала. Оба сына так и не женились, жили бобылями. Помню, как дядя Боря в пьяном виде говорил, что надо найти каких-нибудь женщин, чтобы сами легли с его сыновьями, иначе те никогда не женятся. Андрей часто ездил в Староалександровку к Потокиным, дружил с их старшим сыном Колей.
Ещё помню, тётя Шура рассказывала, что когда начинала убирать или стирать, могла чуть-чуть выпить, рюмочку водки — и работа шла веселее. Дядя Боря возил её по санаториям, чего мои родители никогда не делали.
Андрей рассказывал про себя случай из подростковой жизни. Они с друзьями катались на велосипедах, переправились за Уфимку на пароме, и он заблудился в лесу. Он уже тогда курил, спички были с собой. Наступила ночь, он развёл костёр и просидел у него до утра. А утром услышал гудок теплохода с переправы и пошёл на звук. Дома, конечно, все с ума сходили от волнения. А он потом говорил: «Что вы меня ругаете, что курю? Вот из-за того, что курю, спички были, костёр жёг и не пропал».
Мне не нравилось, что к концу жизни Андрей стал каким-то односторонним. Все мысли у него были только о выпивке. С ним невозможно было поговорить — все темы сводились к тому, где и с кем они пили.
Первой из семьи Тырыкиных умерла тётя Шура. У неё, видимо, было больное сердце. Помню, у нас в квартире было какое-то застолье, она вышла в подъезд, и ей стало плохо. Она села и сказала: «Сейчас Андрей прибежит». Не Володю ждала, а именно Андрея. Чувствовалось, что между ними была особая эмоциональная связь, он был более заботливым и любил её сильнее. Андрей тут же прибежал и начал помогать.
Один раз я её обидела. Мама пришла ко мне в гости вместе с тётей Шурой. У меня сын был маленький, готовить я не могла, а тётя Шура любила выпить. Я испугалась, что сейчас она начнёт пить у меня, и прямо при ней сказала маме: «Ты кого мне привела? Зачем ты её привела?» Тётя Шура, конечно, услышала и обиделась.
Больше всего мне запомнилась её смерть. Это был 2004 год. 10 июня умер от рака мой папа. На похоронах тётя Шура плакала и говорила: «Володя, возьми меня с собой». Я тогда была беременна и должна была вот-вот родить (родила через 18 дней после смерти отца). Прошло несколько дней после похорон, и вдруг звонок по телефону. Звонит тётя Шура и говорит, что ей очень плохо. Я удивилась — мы никогда не были близки и не откровенничали. Зачем она звонит мне? Я тогда уже была верующая, ходила в церковь, но ещё недостаточно активно, чтобы заговорить с ней о Боге. Я просто сказала: «Всё пройдёт, тёть Шура». Подумала, что надо будет встретиться с ней, поговорить, но не сложилось. А через несколько дней она умерла. Значит, чувствовала. Она всё время жаловалась на «грудную жабу».
На её похоронах я не была — уже родила. Похоронили её в Петряево, где они построили дом. Наверное, могила уже заросла.
После смерти тёти Шуры дядя Боря с сыновьями остались жить втроём в квартире. Жили ли они потом в Петряево, продали дом или подарили — не знаю. Перед смертью у дяди Бори сильно болели ноги. Когда он умер, мы, конечно, все приехали. Я решила помочь и не поехала на кладбище, а вымыла полы в их квартире. И остались Володя с Андреем вдвоём.
Володя сильно пьянствовал, и Андрей его ругал, хотя и сам выпивал. У Володи начались эпилептические припадки, он стал неадекватен.
А с Андреем мы некоторое время общались. Я считала своим долгом ухаживать за могилами Потокиных (их квартира досталась нам) и звала Андрея с собой, так как он хорошо знал, где они находятся. Мы ездили на автобусе на Староалександровское кладбище, убирались. Помню, как однажды я взяла с собой маленькую дочку Валю. Андрей посадил её на плечи, и мы пошли в гору к остановке. У него кончились сигареты, и он так изнылся без них, пока мы ехали в автобусе до Черниковки. Я тогда поразилась, насколько сильна была его зависимость.
Андрей говорил, что купит машину, и мы сможем ездить на кладбище с комфортом. На следующий год он купил в кредит «Газель» и перестал меня звать. Несколько лет мы не ездили вместе. Возобновили поездки, только когда я сама села за руль и позвала его на своей машине.
У меня осталась небольшая обида на него. Когда я только училась водить, просила его поездить со мной, но он отказался. А потом, когда мы поехали на моей машине, он начал надо мной подшучивать, что я неправильно стою на светофоре. Мне было обидно: когда просила помочь — не помог, а когда увидел ошибку — смеётся.
Но за одно я ему благодарна искренне. Я родила сына Виктора как мать-одиночка, без отца. Андрей приехал за мной в роддом на УАЗике с другом. Когда он взял на руки свёрток с Витей, медсёстры подумали, что это отец. И я решила: раз он меня забрал, сделаю его крёстным. Так и вышло. Каждый год я приглашала его на день рождения сына. Он дарил щедрые, мужские подарки: сначала солдатиков, а когда Витя подрос — телефон с сим-картой. Этой симкой Витя пользовался, а потом потерял мой телефон, и я забрала его. Так у меня остался номер, оформленный на Андрея. Я попросила его однажды переоформить номер на меня, мы сходили в офис, заплатили, но выяснилось, что номер так и остался за ним. Я не стала беспокоить его снова. И только незадолго до его смерти, уже во второй раз, мы наконец переписали номер на меня. Этим номером я пользуюсь до сих пор.
Володя и Андрей жили вместе. Володя всё пил, они ругались, даже хотели делить квартиру. В итоге Володя допился до сильного приступа эпилепсии, от которого и умер. Его увезли в морг. Я пришла к Андрею, мы сидели в комнате, и он вдруг сказал: «О, зуб Володи лежит». До такой степени сильным был приступ, что Володя сломал себе зубы от скрежета. Володю похоронили, и Андрей остался один.
Я предложила своему уже взрослому сыну Вите пожить с Андреем, но они не ужились, что-то не поделили, и Андрей его выгнал. Снова остался один.
Был у Андрея юбилей в декабре, я там была. А весной звоню ему, зову на кладбище к Потокиным, а он всё отнекивается: «Некогда, некогда». Потом я узнала, что он умер. Оказывается, он продал свою квартиру на Менделеева и купил однокомнатную поменьше, при въезде в Черниковку. Видимо, решил жить на проценты с разницы. Только въехал, оформил и умер. Как-то странно: вызвал скорую, открыл дверь, но его не смогли спасти. Лежал в коридоре. Полиция нашла родственников со стороны отца. Мы его похоронили. Теперь три Тырыкина лежат на Северном кладбище в Тимашево: сначала дядя Боря, потом Володя, потом Андрей. Брат дяди Бори сделал им хорошие памятники.
Ни детей, ни жён у Андрея не осталось. Ближайшие родственники — мы, двоюродные братья и сёстры со стороны матери: я, моя сестра Надя и Гриша, а со стороны отца — тётка и дядя. Мы поделили его наследство: квартиру, деньги, машину.
И теперь никого из семьи Тырыкиных не осталось. Только воспоминания о них и фотографии, которые храню я.
