Исповедь бывшей сладкоежки, которая чуть не сорвала женский праздник всему отделу
А.Лёвина
Восемь кремовых цыплят
В детстве я была не просто сластёной. Я была одержимой. Сахар тёк по моим венам вместо крови, а шуршание фантика вызывало священный трепет. Родные знали эту особенность и, спасая мои молочные зубы и аппетит, прятали конфеты на верхних полках шкафов. Бесполезно. У меня был нюх спаниеля, идущего по следу подранка. Я находила всё.
Суп казался мне досадной помехой, бессмысленной тратой времени и места в желудке. Зачем нужна эта горячая солёная жидкость, когда в мире существует сгущёнка? Тягучая, молочно-белая, она стекала с ложки медленными лентами, и в этом было совершенство. А варенье? А карамельки, которые слипались в кармане в один сладкий монолит? Я могла променять полноценный обед на горсть ирисок и чувствовать себя самым счастливым человеком на земле.
Мне было семь лет. Мы жили в небольшом рабочем посёлке, где слово «дефицит» знали даже первоклашки. Магазины не баловали разнообразием: хлеб – кирпичиком, молоко – в треугольных пакетах, а торты… Частенько мама стряпала свои домашние шедеврики, но покупные сладкие красавцы были куда желаннее. Их привозили редко, расхватывали мгновенно, и появление картонной коробки, перевязанной бечёвкой, всегда означало праздник. Грандиозное событие.
Искушение в холодильнике
Дело шло к Восьмому марта. Воздух уже пах весной и мимозами, а в школе мальчишки с заговорщицким видом прятали в портфелях самодельные открытки. В тот день мама вернулась из города возбуждённая: она привезла Торт. Именно так, с большой буквы. Это был не скромный домашний «Медовик» и не магазинная «Сказка» для семейного чаепития. Это был кондитерский гигант, архитектурное сооружение из бисквита и масла, предназначенное для «выхода в свет». Мама купила его специально для работы. Коллеги скинулись или, может быть, профсоюз выделил деньги, чтобы поздравить женскую часть коллектива. В общем, торт был общественным достоянием, временно размещённым на ответственное хранение в нашем холодильнике.
Я осталась дома одна. Околачивалась по квартире, маясь от безделья, и ноги сами принесли меня на кухню. Дверца холодильника чмокнула, открываясь, и на меня пахнуло холодом и ванилином. Коробка стояла на средней полке, занимая её почти целиком. Огромная. Величественная. Я даже дышать перестала. Для ребёнка, привыкшего к печенью «Юбилейное», это было всё равно что увидеть живого единорога.
Я смотрела на него, и рот наполнялся слюной. Сверху, на белоснежном кремовом поле, разыгралась настоящая пастораль. Яркие жёлтые цыплята, сделанные из масляного крема, будто клевали зелёную цукатную травку. Рядом возвышалась монументальная красная цифра «8», украшенная завитушками. Розочки, листики, бордюрчики – это было произведение искусства. Это пахло счастьем.
Только один пальчик
В голове застучала предательская мысль: «Никто не заметит». Ну правда, торт же огромный. Если я возьму совсем чуть-чуть, буквально капельку крема с самого края, где нет рисунка, разве это будет преступлением? Конечно, нет. Это будет дегустация. Контроль качества.
Я протянула палец. Он коснулся холодного, податливого бока торта. Белая субстанция ушла в рот… взрыв вкуса! Жирный, сладкий сливочный вкус, от которого закатываются глаза. Но этого оказалось мало. Мозг, отравленный сахаром, отключил логику и совесть. Во второй раз палец зачерпнул больше… Потом ещё… Я добралась до первого цыплёнка. Он смотрел на меня кремовым глазом-бусинкой… Цыплёнок исчез во рту мгновенно… Не помню, как это происходило. Будто в тумане… Я не ела ложкой, не отрезала куски ножом… Я работала руками, как варвар, дорвавшийся до сокровищницы. Это был какой-то первобытный транс.
Остановиться было невозможно. Это как чесать укус комара: чем больше чешешь, тем больше хочется. Я уничтожала красоту методично и быстро. Цифра «8» пала, потеряв свои округлости. Курица-мама последовала за цыплятами. Зелёная травка была слизана подчистую.
Масштаб катастрофы
Очнулась я, когда палец наткнулся на шершавый бисквит. Волшебство закончилось. Я осознала масштаб своего гастрономического преступления. Ужас ледяной волной прокатился по спине, от пяток до затылка. Передо мной стоял не торт. Это были руины… Ободранный жалкий остов… Праздничная шапка из крема и декора была уничтожена. Остался только голый корж.
«Мамочка...» – выдохнула я. Сердце забилось где-то в горле. Что я наделала? Это же не просто конфета из закромов в мамином комоде. Паника накрыла меня с головой. Бежать. Спрятаться. Сделать вид, что меня здесь не было.
Трясущимися руками я кое-как закрыла картонную крышку. Перевязала бечёвкой – криво, косо, как смогла. Задвинула коробку обратно в холодильник, будто темнота могла исправить содеянное.
Оставаться дома и ждать маму было невыносимо. Я натянула колготки, схватила куртку и пулей вылетела из квартиры. Ноги сами понесли меня к соседнему дому, к подружке.
«Ты чего такая?» – спросила она, увидев моё взволнованное лицо. Я не могла даже ей признаться в содеянном преступлении… А внутри тикал часовой механизм. Я знала расписание мамы. Вот сейчас она пришла домой… Вот она зашла на кухню… Вот она открыла холодильник...
Пока я пряталась в чужом доме, пытаясь заглушить совесть игрой, драма разворачивалась без моего участия. Мама действительно забежала домой, схватила заветную коробку, даже не подумав проверить содержимое. И убежала на работу, неся в руках бомбу замедленного действия.
Вечерний суд
Я тянула время до последнего. Домой плелась, как на эшафот, шаркая ногами… Когда вошла, мама сидела на кухне. На столе ничего не было. Ни торта, ни пустой коробки. Только тишина, густая и тяжёлая. «Пришла?» – спросила она тихо.
Я опустила голову... Слёзы уже подступали к горлу, горячие и едкие: «Мам, я…». «Садись», - она кивнула на стул. Разговора, которого я боялась – с криками, ремнём или углом – не случилось. Всё было гораздо хуже. Мама говорила спокойно, и от этого спокойствия мне хотелось провалиться сквозь пол, прямо в подвал.
Она рассказала, как пришла на работу. Как коллеги накрыли стол: нарезка, фрукты, шампанское. Все были нарядные, весёлые. Как ждали этот торт – гвоздь программы. «Я внесла его под аплодисменты, представляешь? – голос мамы дрогнул, но она сдержалась. – Поставила коробку в центр стола. Развязала верёвочку. Торжественно сняла крышку…»
Я зажмурилась, живо представив эту сцену. Звенящая тишина. Вытянутые лица тёть из бухгалтерии. И мама, стоящая над ободранным, истерзанным бисквитом… «Мне никогда не было так стыдно, дочка, – сказала она. – Не за торт. Бог с ним, с тортом, съели мы его, порезали на куски, посмеялись даже потом. Мне было стыдно, что я, как дурочка, открыла его, ничего не подозревая».
Я ревела. Громко, в голос, размазывая слёзы по лицу: «Прости! Я только попробовать хотела! Я не знаю, как так вышло!» Она подошла и обняла меня. Прижала моё мокрое лицо к своему животу. «Глупенькая, – вздохнула она, гладя меня по волосам. – Дело же не в креме. Если бы ты призналась… Если бы не струсила. Ложь и трусость всегда бьют больнее, чем сам проступок».
С того дня я, конечно, не перестала любить сладкое. Только желание съесть всё втихаря заметно убавилось. Лучше уж поделить по-честному. Или хотя бы предупредить…