Тула для нас сейчас это город мастеров, самоваров и пряников. Сюда проезжают на выходные, чтобы прогуляться по тульскому кремлю, по старым улочкам, купить сувениров, поесть пряников. Тула для нас сейчас интересный туристический город. Но так было не всегда, когда-то Тульский кремль был надежным стражем Московского княжества.
В начале марта я приехал в Тулу, чтобы прогуляться по его старым улочкам с фотоаппаратом. И конечно же первым делом я решил пофотографировать утренний кремль. И вот я стою у стен тульского кремля. Внизу — неторопливая Упа. Вокруг — уютная, почти игрушечная Тула с самоварами и пряниками. Но стоит закрыть глаза, и ветер, тот самый ветер, что гуляет над рекой, доносит другое... Запах полыни, конского пота и дыма. Тысячи коней топчут Дикое Поле. Крики, лязг сабель, вой пищалей. Это не просто крепость. Это последняя преграда перед Москвой. Здесь, у этих стен, решалась судьба России.
В 1503 году великий князь Иоанн Васильевич получает треть рязанских городов. Среди них — захолустная Тула. Но его сын, Василий Иоаннович, уже чует, откуда дует ветер беды. Крымская Орда дышит жаром прямо в лицо Москве. И в 1507 году он велит рубить дубовый острог. Дерево — это быстро. Дерево — это крик отчаяния. Но дерево горит. И горит хорошо.
И тогда Василий решается на шаг, достойный его отца — Собирателя земель. Он велит ставить КАМЕНЬ. В 1514 году, ровно тогда, когда Европа рукоплещет Возрождению, на топких, гиблых берегах Упы начинается великое строительство. Строят тринадцать лет. Тринадцать! Число судьбы, число пограничья. Кто же они, зодчие, бросившие вызов болоту? Летописи молчат... Но архитектура кричит. Вы посмотрите на эти стены!
Смотрите, читатель, смотрите! Эти зубцы — «ласточкины хвосты». Такие же, как в Кремле московском. Это же не просто красота. Это генетическая память о миланских замках, о тех самых итальянцах, что бежали к нам на Север, спасаясь от своих войн. Стены покоятся на дубовых сваях, забитых в топь. Дуб — на века. Кирпич — огромный, добротный — лежит на белокаменном цоколе. Фундамент уходит в землю на восемь с половиной метров! Это не крепость — это айсберг. Русский айсберг, вмороженный в историю.
Кремль — это квадрат. Геометрия смерти. Периметр — километр с небольшим. Шесть гектаров земли, которую поливали потом и кровью. Девять башен. Четыре круглые по углам — Спасская, Наугольная, Ивановская, Никитская. Они глухи. Они слушают степь. И четыре прямоугольные с воротами — они смотрят на дороги, откуда приходит враг.
Но есть башня, о которой я хочу рассказать особо. Сейчас её называют Ивановской. А в XVI веке имя ей было — Тайницкая. И не зря. Вниз, под землю, уходил ход. Дубовый сруб, семьдесят метров во тьме, под водой и гнилью, к реке Упе. Зачем? Затем, что осада — это всегда голод и жажда. Пока враг спит, пока луна прячется за тучи, тени скользят в этот лаз. Вода — это жизнь. И пока был тайник, крепость была жива.
И башня «На Погребу» ... Жуткое имя. Там, внизу, хранили не только порох и ядра. Там был воеводский погреб — последний рубеж. Запасы пищи, оружия и.. порох, чтобы взорвать всё к чертям, если враг ворвется. И венчает этот ансамбль собор. Даже два. Успенский — холодный, летний, строгий. И Богоявленский — зимний, теплый, где сейчас спряталось оружие.
1552 год. Иван Грозный ушел под Казань — крушить последний осколок Орды. И в этот момент крымский хан Девлет-Гирей понимает: Москва пуста! Защитники ушли на восток. И он ведет свою конницу — 30 тысяч сабель — на южные рубежи. 21 июня. Передовой отряд хана подходит к стенам Тулы. Они думали взять город игрой в шашки. А в кремле — горстка воинов. Сотня, от силы две. Да посадский люд: бабы, старики, дети. Но воевода Григорий Темкин-Ростовский знает одну простую истину: кто сидит в камне, у того есть шанс.
Орда прет. Пищали бьют с башен. Немецкие пушки, московские пушки — всё в дело! Но силы неравны. Ядра крушат ворота, пробивают стены. И вот тут происходит то, что историки называют чудом, а я называю — русским характером. Женщины бросаются заделывать проломы, тащат бревна, камни. Дети подносят порох. А воевода мечется на стене. Ему нужно, жизненно необходимо сообщить царю, что Тула гибнет. Гонец Григорий Сухотин — имя, достойное былины — прорывается сквозь орду. Скачет в Коломну, где стоит царское войско.
Два дня ада. Два дня непрерывного штурма. И на утро третьего дня, 23 июня, защитники видят: от севера поднимается пыль до небес! Это идут полки. Это 10-тысячная рать спешит на помощь. Девлет-Гирей понял: Иван разгадал его план. Хан бежал. Бежал, бросив обозы, бросив воинов. Русская конница гнала татар до реки Шиворонь и там положила всех. Такого разгрома Крым не знал давно.
И есть в этой истории мистика чисел. 1552-й — взятие Казани. Но ведь без этой «Сечи великой» под Тулой, без того, что хан не ударил в спину, Казани бы не видать. Тула спасла Казань. Маленькая крепость решила судьбу великого похода.
Прошло полвека. Смута. Время самозванцев и шатания умов. 1605 год. Колокола Тульского кремля звонят не в набат, а встречают... Лжедмитрия I. На две недели Тула становится псевдостолицей. Сюда едут присягать бояре, забывшие стыд. Сюда, в эту крепость, вползает смута, чтобы окрепнуть и пойти на Москву.
Но история любит чёрные зеркала. 1607 год. В том же кремле сидит уже другой — Иван Болотников. Мятежник, объявивший войну боярам. И осаждает его царь Василий Шуйский.
Осада длится месяца четыре. Кремль не сдается! Опять тайник с водой, опять стойкость. И тогда происходит то, что напоминает Ветхий Завет. Один сын боярский — имя его история сохранила, но я не стану его называть, ибо совет его был страшен — придумал: «Запрудите Упу!» На реке ставят плотину. Вода поднимается, заливает кремль. Холодная, мутная вода топит погреба, тушит очаги, заливает порох. Голод, сырость, невозможность стрелять — вот оружие страшнее пушек. Повстанцы сдаются.
В 1953 году в кремле поставят обелиск в память о тех событиях. Но я смотрю на стены и вижу другое: вода — она всё смывает. И правых, и виноватых. История — это всегда вода. Она поднимается и заливает тех, кто внизу. Потом пришел XVII век, воссоединение с Украиной, граница отодвинулась на юг. Кремль осиротел. В петровскую эпоху его уже не числят в крепостях. Он становится мирным. Внутри — 107 дворов, первая улица Тулы — Большая Кремлевская. Жители пашут, торгуют, женятся.
Но стены помнят. Они стоят. Их латали в XIX веке, ломали ветхие строения в 30-х годах XX века, реставрировали в 60-х. А в 2014 году воссоздали колокольню. И сейчас она снова смотрит в небо.
Сегодня здесь музей. Археологи копают землю и находят берестяные грамоты, наконечники стрел, немецкие пищали. В одном из залов стоит макет кремля — уменьшенный в 130 раз. Двурогие зубцы, бойницы, ров с водой. Как игрушка. Но я знаю: игрушка эта — смертельно серьезная. Потому что именно здесь, на этом пятачке земли, в 1552 году, в 1607-м, решалось: быть или не быть Московскому царству.
Когда я уходил, солнце било в купола Успенского собора. Золото слепило глаза. И вдруг среди бела дня мне почудилось... Трубы, пыль, топот конницы и хриплый крик воеводы: «Не сдадим!» Так кричат только перед смертью. Или перед бессмертием.
Так и стоят они, эти стены. Памятник русскому упрямству. Каменный цветок, выросший на костях.