Цецен Балакаев
Из ПИКУЛИАНЫ (К 100-летию великого мариниста)
ФЕР-ШАМПЕНУАЗ
Воспоминание и назидание
Записки Александра Николаевича Муравьёва
Предуведомление для потомков
Ныне, когда волосы мои совершенно поседели, а душа, испытавшая столько превратностей, обрела наконец тихое пристанище в лоне семейном и в служении Престолу, я часто обращаюсь мыслью к дням моей боевой молодости. Особенно же в годовщины великих сражений, коими Господь отметил путь русского воинства.
Годовщина битвы при Фер-Шампенуазе для меня не просто календарная дата. Это день, когда я, двадцатидвухлетний штабс-капитан Свиты Его Императорского Величества по квартирмейстерской части, в полной мере ощутил, что значит быть русским офицером, что значит честь, что значит победа, купленная кровью товарищей.
Пишу сии строки не для печати – Боже упаси! Нынешняя публика ищет лёгкого чтения, а не назидательных историй. Пишу для внуков моих, для тех, кому предстоит нести дальше имя Муравьёвых и служить России. Пусть знают они, какими трудами и какою славою добывалось спокойствие Отечества.
Часть первая
Канун
13 марта 1814 года было утро пасмурное, с тем особенным французским туманом, который, кажется, пропитан сыростью веков и пороховым дымом минувших битв. Армия наша, союзная, под общим началом фельдмаршала Блюхера, двигалась к Парижу. Мы знали: это конец. Последнее усилие – и падёт твердыня Наполеона, сего бича народов, чьё имя ещё вчера внушало ужас всей Европе.
Я состоял тогда при корпусе генерала от кавалерии барона Корфа. Должность моя, по квартирмейстерской части, обязывала меня быть впереди, наблюдать за местностью, за перемещением неприятеля. Но в тот день всё смешалось. Туман скрывал не только дали, но и ближайшие рощи. Мы шли почти на ощупь, доверяясь более чутью старых кавалеристов, нежели картам.
Помню, как на рассвете ко мне подъехал мой неизменный друг и однополчанин, князь Сергей Волконский. Мы были знакомы ещё по Москве, по университету, хотя он учился несколько позже. В кампанию же сошлись близко, ибо оба горели одним огнём: жаждой славы и освобождения Европы от тирана.
– Саша, – сказал он мне, поправляя кивер, – чует моё сердце, сегодня будет жарко. Бонапарт не отдаст Париж без последнего, отчаянного удара.
Я пожал плечами.
– Пусть пробует. Мы не те, что под Аустерлицем. Мы научились побеждать.
Волконский усмехнулся, но глаза его оставались серьёзны. Он был старше меня двумя годами, но в ту пору эта разница казалась огромной. Он уже нюхал порох под Лейпцигом, я тоже был не новичок, но всё же... В такие минуты каждый чувствует себя мальчишкой перед лицом вечности.
Туман начал редеть около девяти утра. И тогда мы увидели их.
Французы строились в боевой порядок на широкой равнине между селениями Фер-Шампенуаз и Соммсу. Это была, как мы узнали потом, молодая гвардия и национальная гвардия, спешно собранная Мармоном и Мортье. Они стояли твёрдо, плечом к плечу, и над их рядами колыхались трёхцветные знамёна, ещё вчера победоносно шествовавшие по Европе.
Господь свидетель: в тот миг, когда я увидел их, в душе моей не было ненависти. Было уважение к врагу, который знает, что проиграл войну, но не желает сдаваться без боя. Это чувство, думается мне, и отличает истинного воина от убийцы. Мы шли убивать друг друга, но мы чтили друг друга.
Генерал Корф отдал приказ строиться. Наша кавалерия – кирасиры, драгуны, уланы – разворачивалась лавиной. Я получил приказание держаться при главных силах, быть наготове для передачи распоряжений. Лошадь подо мной, донская кобылка Заря, подаренная мне отцом ещё перед выступлением в поход, пряла ушами, чувствуя близкую битву.
Я оглянулся назад. Там, за нашими спинами, была Россия. Там были сёла и города, оставленные нами два года назад. Там были матери, сёстры, невесты, ждущие весточки. Там был Государь, которому мы присягали. И там был Бог, Который видел всё.
– С нами Бог! – прошептал я, осеняя себя крестным знамением.
Рядом кто-то из солдат, старый кирасир с георгиевским крестом на груди, перекрестился широко, по-русски, и сказал:
– Ну, с Богом, ребята. За Царя, за Матушку-Россию!
И началось.
Часть вторая
Сеча
Я не буду утомлять читателя подробным описанием манёвров и диспозиций. Для сего существуют военные архивы и реляции. Я хочу рассказать о другом: о том, что чувствует человек, когда смерть дышит ему в лицо, когда тысяча сабель сверкает на солнце, когда земля дрожит от топота копыт и крики «ура!» смешиваются с французским «Vive l'Empereur!».
Первая атака была нашей. Кирасирская дивизия пошла в дело. Я видел, как тяжелая конница, закованная в латы, лавиной обрушилась на французские каре. Это было страшное и величественное зрелище. Лошади храпели, люди кричали, металл бил о металл. Каре дрогнуло, но устояло. Французы, надо отдать им должное, дрались как львы. Молодая гвардия не посрамила чести старой.
Я был послан с донесением к генералу Раевскому, чей корпус стоял на правом фланге. Скача во весь опор, я пересекал поле, когда вдруг услышал свист пуль. Французские стрелки, засевшие в какой-то рощице, открыли огонь. Пуля сорвала с меня кивер. Другая ударила в седло, чудом не задев ноги. Заря шарахнулась в сторону, но я удержал её.
– Господи, сохрани! – вырвалось само собой.
И в этот миг я увидел то, что запомнил на всю жизнь.
Прямо на меня, прорвавшись сквозь цепь наших фланкёров, нёсся французский гусар. Молодой, почти мальчик, безусый, но с пылающим взором. Сабля его была поднята, и он явно целил в меня, принимая за офицера, достойного добычи.
Секунды решают всё. Я выхватил саблю, но понимал: в прямой рубке, с разгона, он сильнее. Он наездник отменный, у них это в крови. И тут Заря, моя умница, сделала то, чему её не учили: она прыгнула в сторону, в самый последний миг, и француз, пролетев мимо, на мгновение открыл бок.
Я ударил. Не помню, как. Помню только хруст, крик и то, как лошадь его понесла дальше, уже без седока. А он остался лежать на земле, глядя в небо широко открытыми глазами.
Я соскочил с коня. Он был ещё жив. Совсем молоденький, лет семнадцати, не больше. Голубые глаза, светлые волосы, выбившиеся из-под кивера. Он смотрел на меня и шептал:
– Maman... Maman...
Мать. Он звал мать. А я, русский офицер, только что убил его.
Я опустился на колено, снял перчатку, прикрыл ему глаза. Рядом уже скакали наши, кто-то кричал, звал меня. Я встал, перекрестился и пошёл к лошади.
Иногда, в бессонные ночи, его белое безусое лицо приходит ко мне. И тогда я молюсь: «Господи, упокой душу раба Твоего, его же имя Ты веси, и прости мне грех мой, вольный и невольный».
Часть третья
Прорыв
Битва кипела уже несколько часов. Наша кавалерия несколько раз ходила в атаку, французы отбивались с отчаянием обречённых. Поле было усеяно телами. Лошади метались без всадников, знамёна валялись в грязи.
Около полудня подоспела прусская кавалерия. И тогда мы увидели, как наша объединённая лавина – русские кирасиры, прусские гусары, австрийские драгуны – обрушилась на ослабевшие каре неприятеля. Это было нечто неописуемое. Тысячи всадников, сверкая оружием, неслись в едином порыве, и земля гудела под ними, как барабан.
Я скакал в общей массе, примкнув к какой-то атаке, потому что в пылу боя уже забыл о своей штабной должности. Рядом со мной, пригнувшись к луке, мчался какой-то прусский офицер в синем ментике. Он кричал что-то по-немецки, размахивая саблей. Мы врезались во французское каре в тот самый миг, когда оно уже начало рассыпаться.
Я рубил сплеча, не глядя, не думая. Это была не доблесть, это было безумие боя, когда человек перестаёт быть человеком и становится орудием войны. Помню только, что вокруг были лица, искажённые страхом и яростью, и кровь, кровь повсюду.
Когда каре пало, я остановился, чтобы перевести дух. Заря тяжело дышала, бока её были в мыле, на шее – кровь, не моя, чужая. Я огляделся. Французы бежали, наши преследовали их, но уже вяло, устало.
И вдруг я услышал крик:
– Знамя! Знамя! Бери знамя!
Метрах в пятидесяти от меня несколько наших драгун окружили французского офицера, который сжимал в руках орла – императорского орла полкового знамени. Он отбивался, раненый, окровавленный, но не выпускал древка. Драгуны не убивали его, они пытались вырвать знамя, а он не отдавал.
Я подскакал ближе. Это был старый воин, с седыми усами, с нашивками за ранения. Глаза его горели таким огнём, что мне стало не по себе. Он смотрел на нас, русских, и в этом взгляде была не ненависть, а горечь величайшая.
– Laissez-moi! – кричал он. – Laissez-moi mourir avec mon aigle!
(«Оставьте меня! Дайте мне умереть с моим орлом!»)
Я поднял руку, приказывая драгунам остановиться. Спешился, подошёл к нему. Он смотрел на меня с вызовом, ожидая смерти.
– Господин офицер, – сказал я по-французски, стараясь, чтобы голос мой звучал твёрдо, но уважительно. – Вы сделали всё, что могли. Честь ваша спасена. Отдайте знамя. Жизнь сохраните.
Он покачал головой, и по щеке его, сквозь пыль и кровь, покатилась слеза.
– Жизнь? Что мне жизнь без него? Я служил под этим орлом двадцать лет. Я носил его при Аустерлице, при Йене, при Ваграме. И теперь отдать его вам?
Я молчал. Что я мог сказать? Мы были врагами, но в этот миг я чувствовал к нему нечто большее, чем жалость. Я чувствовал братство солдатское, которое выше любых границ.
Подъехал генерал, начал кричать, требовать, чтобы знамя взяли силой. Но я уже не слышал. Я отошёл в сторону, сел на коня и поехал прочь. Пусть другие решают. Моё дело было сказано.
Потом я узнал, что офицер тот умер от ран, так и не выпустив орла из рук. И знамя взяли уже с мёртвого тела. Честь и доблесть врага – тоже достойны памяти.
Часть четвёртая
После битвы
К вечеру всё было кончено. Французы отступили к Парижу, оставив на поле тысячи убитых и раненых. Мы стояли лагерем, разводили костры, перевязывали раны, считали потери. Победа была полная, но радости особой не было. Усталость и горечь от потери товарищей переполняли сердца.
Я сидел у костра вместе с Волконским и несколькими офицерами нашего корпуса. Молчали. Каждый думал о своём. Кто-то вспоминал убитых друзей, кто-то писал письма домой, кто-то просто смотрел на огонь.
– Саша, – прервал молчание Волконский, – ты сегодня в самой гуще был. Как уцелел?
Я пожал плечами.
– Бог миловал. Или не пришёл ещё мой час.
Он покачал головой.
– Час придёт ко всем. Но сегодня мы победили. Завтра войдём в Париж. И это конец. Конец всему этому кошмару.
Я посмотрел на него. В глазах его, обычно живых и весёлых, стояла какая-то глубокая, невысказанная дума.
– Ты думаешь, это конец? – спросил я. – Войне – да. А всему остальному?
Он не ответил. Только подбросил веток в костёр, и искры взметнулись в чёрное мартовское небо.
Позже, уже ночью, когда лагерь затих, я сидел один и писал письмо отцу. Рука дрожала от усталости, но слова ложились на бумагу сами собой.
«Любезнейший батюшка! Спешу уведомить Вас, что я жив и здоров, и Господь сподобил меня быть свидетелем и участником великой победы при Фер-Шампенуазе. Французы разбиты наголову, и путь к Парижу открыт. Скоро, очень скоро война окончится, и мы, Бог даст, увидим родину.
Но знаете, батюшка, что странно? В самый разгар битвы, когда смерть летала повсюду, я думал не о себе, не о славе, не о наградах. Я думал о Вас, о матушке (Царство ей Небесное!), о братьях. И ещё я думал о том, что когда-нибудь, через много лет, мои дети или внуки спросят меня: "Дедушка, а что ты делал в тот день, когда решалась судьба Европы?" И я должен буду ответить им так, чтобы не стыдно было смотреть в глаза.
Дай Бог, чтобы они никогда не видели войны. Но если суждено – пусть помнят: честь, долг и вера – вот что вело нас. Не ненависть к врагу, а любовь к Отечеству».
Я запечатал письмо и долго ещё сидел у костра, глядя на угли. Где-то вдали, за линией французских аванпостов, спал Париж. Завтра мы войдём в него. Завтра кончится эта великая эпопея. А послезавтра начнётся новая жизнь. Какая? Никто не знал.
Часть пятая
Париж
26 марта 1814 года мы вступили в Париж. Город был притихший, настороженный, но не враждебный. Французы смотрели на нас с любопытством и страхом. Они ждали мести, ждали, что мы, русские, разграбим их столицу, как они разграбили Москву. Но Государь наш, Александр Павлович, явил истинно христианское великодушие. Он запретил всякие бесчинства и объявил, что мы пришли не мстить, а даровать мир.
Я проезжал по улицам Парижа в составе сводного отряда. Люди выходили из домов, смотрели на нас. Кто-то крестился, кто-то плакал, кто-то улыбался. Маленькие мальчишки бежали за лошадьми, крича: «Vivent les Russes!»
Странно было слышать это. Ещё вчера мы убивали их отцов и братьев, а сегодня они приветствуют нас. Такова война. Такова жизнь.
Мы остановились на Елисейских Полях. Я стоял и смотрел на Триумфальную арку, которую Наполеон начал строить в честь своих побед. Она была ещё не достроена. И я подумал: вот так и вся его слава – великая, но неоконченная, рухнувшая под стенами русского мужества.
Ко мне подошёл молодой француз, хорошо одетый, видимо, из буржуа. Он долго смотрел на меня, потом поклонился и сказал по-русски, с сильным акцентом:
– Месье офицер, скажите, это правда, что вы не будете жечь наш город? Что ваш царь – добрый царь?
Я улыбнулся.
– Правда. Наш царь – добрый. И мы не варвары, как вы думали. Мы христиане.
Он перекрестился по-католически и быстро ушёл, будто боясь, что я передумаю.
Вечером того же дня я гулял по набережной Сены. Город сиял огнями. Где-то играла музыка, смеялись женщины. Казалось, что войны не было вовсе. Но я знал: она была. И память о ней, о павших товарищах, о том молодом гусаре с голубыми глазами, навсегда останется со мной.
Часть шестая
Назидание
Прошло много лет. Я был и военным, и гражданским губернатором, и сенатором. Я знал и славу, и опалу, и ссылку в Сибирь, и возвращение ко двору. Я видел, как сменяются цари, как рушатся империи и возникают новые. Но день 13 марта 1814 года я помню так же ясно, как если бы это было вчера.
Почему я пишу об этом сейчас, на склоне лет? Потому что хочу, чтобы внуки мои поняли: победа даётся не только силой оружия, но и силой духа. Мы победили тогда не потому, что были лучше вооружены или обучены. Мы победили потому, что за нами была правда. Потому что мы защищали свою землю, свой дом, свою веру.
В моей жизни было многое, в чём я каюсь перед Богом и людьми. Были ошибки, были заблуждения, были грехи. Но я никогда не изменял присяге, никогда не трусил перед врагом, никогда не предавал товарищей. И в этом, думаю, и есть главный урок для потомков.
Молодым людям нынешнего века, читающим французские романы и мечтающим о лёгкой жизни, трудно понять, что такое честь. Для них это пустой звук. Но я скажу: без чести нет человека. Без чести нет офицера. Без чести нет России.
В битве при Фер-Шампенуазе мы сражались не за награды. Мы сражались за то, чтобы наши дети никогда не узнали ужасов нашествия. И Господь услышал наши молитвы. Враг был повержен, и мир воцарился в Европе.
Мир этот был куплен дорогой ценой. Тысячи наших товарищей остались лежать на полях Германии и Франции. Они не увидели Парижа, не обняли своих матерей, не дождались наград. Им – вечная память и вечный покой.
Я часто езжу в Новодевичий монастырь, где похоронены мои родители, где уготовано место и мне. И каждый раз, проходя мимо могил, я мысленно обращаюсь к тем, кто пал в тот далёкий мартовский день: «Простите нас, братцы, что мы остались жить. Простите, что не уберегли. И молитесь там, у Престола Божия, за нас, грешных, и за Россию».
Заключение
Сейчас, когда я перечитываю эти строки, рука моя дрожит. Не от старости – от волнения. Слишком много пережито, слишком многое ушло безвозвратно.
Одно я знаю твёрдо: пока жива память о тех днях, пока мы помним имена героев и названия славных битв – жива и Россия. А когда память умирает, умирает и народ.
Дай Бог, чтобы внуки мои и правнуки никогда не знали войны. Но если судьба пошлёт им испытания – пусть вспомнят меня, старого солдата, и тот мартовский день 1814 года, когда русское воинство стояло насмерть под Фер-Шампенуазом и победило.
Победило верой, правдой и любовью к Отечеству.
С подлинным верно:
Генерал-лейтенант Александр Николаевич Муравьёв
Москва, лето 1860 года от Рождества Христова
Примечания для потомков
К сему прилагаю список офицеров и нижних чинов, с коими имел честь сражаться в тот день и коих имена сохранила моя память. Да будут они вписаны в синодик семейный и поминаемы за упокой во веки веков.
Особо же молюсь о:
Штабс-капитане Дмитрии Сергеевиче Львове, павшем в первой атаке. Упокой, Господи, его душу.
Поручике Николае Алексеевиче Тучкове, скончавшемся от ран через три дня после битвы.
Рядовом лейб-гвардии Конного полка Степане Фёдорове, закрывшем собой офицера и погибшем на месте.
И о том безвестном французском гусаре, чьё имя ведомо лишь Тебе, Господи. Прости нас всех.
13 марта 2026 года
Санкт-Петербург