В такие моменты, когда наступала граница между тревогой и паникой, она удивительным образом умела концентрироваться и принимать нестандартные решения. И это всегда помогало ей выходить из очень сложных ситуаций. И на этот раз, несмотря на то, что холодный пот покрывал её спину, она спокойно собрала бумаги, медленно встала, развернулась и села в кресло. Рукопись положила на колени. По сторонам не оглядывалась.
Ей, во что бы то ни стало, нужно было успокоиться. Она закрыла глаза и начала дышать: вдох — выдох, вдох — выдох. Вместе со вдохом приходило спокойствие, с выдохом уходила тревога.
«Я сама себя накручиваю. Ничего же не произошло, зачем я паникую? Нужно успокоиться».
— Элла. Что случилось с Эллой? Что могло её так испугать?
Они дружили с детства, были соседками по лестничной клетке. Элла была младше на два года, и родители частенько оставляли их вместе. Они были сёстрами, пусть и не родными, и никогда не ссорились. Она даже предположить не могла, что могло случиться, чтобы Элла так на неё обиделась.
«Нужно срочно ей позвонить и обо всём расспросить!» — Она вскочила.
Рукопись взлетела в воздух — не вниз, а вверх — и зависла, словно в невесомости. В немом крике у неё раскрылся рот, беззвучно, как у рыбы. Глаза расширились. Всё замерло. Мир выключился.
Словно в замедленной съёмке листы начали опускаться, а она стала ловить их один за другим. Это напоминало безумную игру: листы убегали от неё, она догоняла их, подныривала, изгибалась, спотыкалась, падала, но непременно должна была поймать.
Зачем? Почему? Эти вопросы возникли у неё в голове уже после того, как она в изнеможении упала на пол, прижимая к себе листы. В недоумении посмотрела на рукопись. Что в ней такого?
Несколько дней назад она нашла её на чердаке, где хранились старые вещи. И за пять лет так и не разобрала их. Не дошли руки, да и желания особого не было.
В дом она заселилась после смерти бабушки. Перед смертью бабушка пыталась рассказать ей что-то о шкатулке, которую нужно было открыть после её смерти. Но она не обратила на это внимания: бабушка всегда была странной. Её сказки не были похожи на обычные, и она их не понимала. Поэтому и на этот раз не придала значения бабушкиным словам. После похорон на неё навалилась куча дел: оформление наследства, переезд, открытие лавки. Замоталась, забегалась и забыла.
Когда начались волнения в городе, когда в прессе появились статьи о нападениях, когда в ней начала нарастать тревога, ноги сами повели её на чердак. Она поднялась туда и долго не могла понять, зачем там очутилась. Потом ей на глаза попалась шкатулка, и она вспомнила наказ бабушки. Шкатулка не открывалась. Пришлось спуститься вниз за инструментами.
Несколько листов, исписанных красивым крупным почерком, лежали внутри. Видно было, что они очень старые, даже древние. Пробежав взглядом пару строчек, она поняла, что это очередная бабушкина сказка, и сложила их обратно. Закрыла шкатулку и занялась более важными делами, подумав: «Лучше бы она мне денег оставила или, на худой конец, драгоценности. Было бы на что дрова купить».
Это стало ее роковой ошибкой.
Жизнь закружила её в водовороте событий. Книжная лавка практически разорилась — кому нужны книги в такое время? Гонорар за издание ее последней книги не выплатили, журналы в которые она писала статьи закрылись, финансы иссякли. Все друзья разъехались кто куда, даже в долг взять не у кого. Отопление отключили почти месяц назад. На дворе уже не зима, но ещё и не лето. Пришлось топить печь старой мебелью и книгами: денег на дрова не было. Каждый сожжённый листок ранил её душу и опустошал сердце.
От голода её спасала Элла, которая работала в городской мэрии. Она приносила паёк, который выдавали на работе. Каждый раз, принимая от неё еду, она словно погружалась в яму безысходности. Элла уверяла, что ей это ничего не стоит, что она получает зарплату и может купить себе всё что угодно. Что, как только всё закончится, они непременно вместе сходят в ресторан и закатят банкет. Но когда это закончится, не знал никто.
Прижимая к себе листы, она отчётливо вспомнила, как в последнее время постоянно натыкалась на шкатулку с рукописью. Куда бы она ни шла, что бы ни делала, шкатулка всегда лежала на видном месте. Она заваливала её бумагами, засовывала в шкафы, уносила в разные комнаты, но та всегда возвращалась на письменный стол. Теперь стало ясно: это не шкатулка возвращалась. Это Дом звал её. Как же она не обратила на это внимания?
Теперь она поняла цену своей ошибки. Но ещё не поздно её исправить.
Она провела пальцами по шершавым краям листов. Бумага была теплой. Слишком теплой для вещей, что лежали в холодной шкатулке на чердаке. Тепло исходило не от печи, не от одежды — оно шло изнутри, от самих букв, от чернил, впившихся в волокна.
Вдруг тишина изменилась. Она перестала быть давящей и стала наполненной. В стенах зародилась вибрация. Едва уловимая, низкая, словно гудение огромной струны. Это не был звук, который можно услышать ухом. Это был ритм, который можно почувствовать костями.
Дом говорил с ней.
Не словами. Не шёпотом из углов. Он передавал состояние. Через скрип половиц под её коленями он транслировал спокойствие. Через тёплые листы на коленях — благодарность. Через лёгкое давление воздуха на виски — предостережение.
Она закрыла глаза и позволила этому потоку войти в неё. Страх, который сжимал грудь ледяным комом, начал таять. Он не исчез, но изменил форму. Теперь это был не ужас перед неизвестностью, а трепет перед силой, которая её окружала.
Впервые за долгие дни она выдохнула. Настоящий, глубокий выдох, который освободил лёгкие от спёртого воздуха. Слеза скатилась по щеке, горячая и солёная. Она упала на лист, впиталась в древнюю бумагу.
Дом отозвался мгновенно. Половицы скрипнули, стены перестали давить. Вибрация стала мягче, словно огромное существо прижало её к себе, укрывая от внешней бури.
Она посмотрела на печь, где догорали остатки старого стула, затем перевела взгляд на рукопись. Она могла бы сжечь и эти листы. Это было бы разумно. Это было бы выживанием.
Но она прижала рукопись к груди, словно ребёнка, и покачала головой.
— Нет, — прошептала она в пустоту. — Ни за что.
В этот момент наступило понимание. Холод снаружи больше не имел значения. Дом и Рукопись были едины. Тепло было здесь, внутри этих стен, внутри этих слов. Она может замёрзнуть насмерть, но не отдаст эту бумагу огню. Потому что сжечь её — значит убить Дом. Убить единственное живое существо, которое осталось с ней.
Она больше не была одинокой женщиной в холодном городе. Она была Хранителем. И пусть мир за дверью рушился, пусть Элла сошла с ума, пусть в карманах не было ни монеты — здесь, в тишине, она обрела покой.
Она осталась сидеть на полу, прижав к себе своё сокровище, своё проклятие и свою единственную защиту. За окном реальность размывалась, как акварель под дождем, но ей было всё равно. Она была дома. Наконец-то дома.
Она вспомнила, как ловила рукопись, и усмехнулась.
— Была похожа на марионетку. Дёргалась, как на ниточках...
Она поежилась. Чувство, что кто-то может ею управлять, было не из приятных.
(Продолжение следует)
Можно полайкать автора по головке, это стимулирует творческий процесс.