Мужчина искал дочь, находясь в колонии, и пытался восстановить отношения, выйдя на свободу. Девочку много лет воспитывала приемная семья.
За попытку разрешить конфликт между приемными родителями и родным отцом на скамье подсудимых — невиданный случай! — оказалась заместитель начальника опеки Уссурийска Ирина Николаева.
История, которую сегодня обсуждают, началась с простого вопроса: должен ли ребенок знать своего отца и хотя бы раз увидеть его.
Историей заинтересовалась уполномоченный по правам ребенка при Президенте РФ Мария Львова-Белова — а его исход может затронуть сам принцип приоритета кровного родительства, закрепленный в Семейном кодексе РФ.
Парадокс в том, что сам отец на момент суда над сотрудницей опеки пропал без вести на СВО…
Дорогие дети
Родители Оли (имя ребенка изменено. — Авт.) не были официально женаты. Тем не менее, когда в 2016 году девочка появилась на свет, Руслан Килин вместе с ее матерью Дарьей Трофинец пришел в загс и признал ребенка. Семья не сложилась, молодая женщина с дочкой уехали в другой город.
Дальше все развивалось по типичному сценарию. У 22-летней Дарьи не было постоянной работы, квартиры, родных, которые могли бы помочь воспитывать малышку, сама она выпускница детского дома, и органы опеки приняли решение, что ребенку будет лучше, если его поместят в приют, позже молодая женщина написала заявление, что не может забрать оттуда дочь, поскольку не способна организовать условия для ее проживания. На этом основании впоследствии ее ограничили, а затем и лишили родительских прав.
Примерно в 1,5 годика Олю передали в профессиональную приемную семью Бузмаковых, Сергею и Оксане. Мама оформлена уборщицей на «Станции юных техников», глава семьи, согласно материалам дела, не трудоустроен.
У них один свой ребенок и трое приемных девочек. Были еще два мальчика, но те уже совершеннолетние.
Супруги Бузмаковы, по их словам, воспринимали Олю практически как родную дочь. При этом вопрос об усыновлении они не поднимали: юридически она продолжала находиться в приемной семье. Такая форма устройства предусматривает для них государственные выплаты на содержание ребенка и вознаграждение приемным родителям. В Приморском крае эти выплаты зависят от количества детей и в случае многодетности, как у Бузмаковых, составляют прожиточный минимум на каждого ребенка в размере около 22 тысяч рублей.
Размер выплат действительно зависит от количества детей: если их трое и больше, сумма увеличивается почти вдвое, а вознаграждение получают оба приемных родителя. Поэтому уменьшение числа детей может существенно сократить общий объем выплат семье. В конкретном случае, если бы Оли не было, опекуны получали бы примерно в 2,5 раза меньше — пока приемных детей трое. 21 454 × 3 = ≈64 000, зарплата двум опекунам ≈ 30 000. Итого примерно 94 000.
Если один ребенок уходит, детей остается 2. И тогда выплаты падают до 10 788 × 2 = ≈21 000, а зарплату получает только один опекун ≈ 15 000. Итого примерно 36 000.
Так устроена система российского приемного родительства. Но это никак не отменяет, что приемные родители могли быть искренне привязаны к девочке, любить ее и не хотеть расставаться.
Искал дочь из колонии
В 2017 году Руслан Килин попал в места лишения свободы по статье 111, ч. 4, УК РФ «Нанесение тяжких телесных повреждений, повлекших смерть» — произошла ссора с братом из-за матери, закончившаяся дракой.
Но после вынесения приговора он не исчез из жизни дочери — из колонии пытался узнать о ее судьбе и наладить контакт.
«Просим предоставить информацию о возможности предоставления каких-либо данных осужденному Килину Р.А. о своей дочери и возможности осуществлять денежные переводы с открытием счета на ее имя», — это письмо из ИК-6 ГУФСИН России по Красноярскому краю на имя начальника Кировского отдела опеки и попечительства датировано октябрем 2018 года, когда девочке было два года. Также Руслан обращался в опеку, чтобы ему прислали фотографии Оли.
Само по себе отбывание наказания в местах лишения свободы не является автоматическим основанием для лишения родительских прав. Приемная семья, принимая девочку, по определению знала о том, что отец ребенка Килин вправе заявить о своих отцовских правах. Тем не менее, по рассказам знакомых, о том, что Оля им не родная, ей долгое время не говорили.
Получается, эта история изначально содержала в себе зачатки конфликта, который рано или поздно мог разгореться.
Но никто и представить себе не мог, что крайней в данном случае окажется сотрудница опеки.
Улетели, чтобы не встретиться
После освобождения в декабре 2022 года Руслан Килин связался с управлением опеки Уссурийского городского округа и сообщил, что планирует приехать в Приморский край, чтобы начать восстанавливать отношения с ребенком.
К этому моменту он жил в городе Ачинске Красноярского края вместе с супругой Екатериной, ее маленькой дочерью и своей матерью; семья ожидала рождения общего малыша. Килин снимал двухкомнатную квартиру, где, как указано в акте обследования, «имеются отдельные спальные места для детей, письменный стол, продукты питания в достаточном количестве, санитарно-гигиеническое состояние квартиры удовлетворительное». В документах жилищные условия признаны пригодными для проживания и воспитания Оли.
Как следовало из материалов дела, с января 2023 года Килин регулярно звонил в органы опеки и просил сообщить, какие меры предпринимаются для организации их встречи. Летом того же года он лично прибыл в Уссурийск и подал письменное заявление о передаче ему девочки.
По документам, еще в январе 2023 года опекунам сообщили о планах Килина и рекомендовали начать подготовку. Встреча была назначена на 27 июня 2023 года.
Но за несколько дней стало ясно: встреча не состоится.
Поздно вечером 26 июня в органы опеки пришло сообщение от Сергея Бузмакова: «Здравствуйте. Извините, что поздно пишу. 27-го не получится… Оксана улетела с детьми в Новосибирск. …Когда приедет — неизвестно».
Дальше тон сообщения стал заметно жестче.
«Килину было необходимо удостовериться, что он не нарушает их планы. По щелчку его пальца ничего не делается. Здесь не его любимая зона. …Пусть ждет, раз у него есть такое стремление».
В тот же день Сергей Бузмаков явился в опеку вместе с юристом. Как следует из документов, он сообщил специалистам, что никакого знакомства ребенка с отцом не будет.
Более того, по его словам, приемная семья намерена «принять все возможные меры», чтобы девочка осталась у них.
По версии Бузмаковых, они действовали исключительно в интересах Оли и опасались психологической травмы от появления человека, которого она не знала.
Для органов опеки эта позиция выглядела прямым конфликтом с законом. Семейное законодательство прямо регулирует подобные ситуации. Согласно пункту 5 статьи 148.1 Семейного кодекса РФ, опекун или попечитель не вправе препятствовать общению ребенка с его родителями, если только такое общение не признано противоречащим интересам ребенка. Более того, статья 55 того же кодекса закрепляет право ребенка поддерживать отношения со своими родителями независимо от того, проживает ли он с ними. Так как сама по себе передача ребенка под опеку не прекратила родительских прав и не лишила биологического родителя возможности общаться с ребенком и участвовать в его жизни.
Килин продолжал настаивать на своем праве увидеть родную дочь. Он попытался связаться с Бузмаковыми, но, как следует из документов, на звонки те не отвечали. Их юрист сообщил, что девочку ему не покажут.
«Он отец по закону, и мы должны были принять меры в соответствии с Семейным кодексом: право ребенка знать своих родителей, право на общение с ними», — говорит Ирина Николаева, заместитель начальника опеки города Уссурийска, ныне обвиняемая по уголовному делу и отстраненная от должностных обязанностей.
Решение о временном помещении ребенка в социально-реабилитационный центр было принято органом опеки летом 2023 года. Согласно распоряжению Николаевой (непосредственно начальник опеки находилась в отпуске), девочку временно изъяли из приемной семьи и поместили в учреждение, где специалисты могли подготовить ее к встрече с отцом.
«Поместить в приют — это была временная мера»
Как следует из материалов дела, сотрудники органов опеки сообщили Бузмаковым об освобождении их от обязанностей опекунов Оли.
— Насколько данное решение было на тот момент оправданным?
— В реабилитационный центр ребенок был помещен для налаживания детско-родительских отношений, так как в условиях проживания девочки в приемной семье этого добиться было невозможно, — отвечает Ирина Николаева. — То, что опекуны блокируют общение ребенка с отцом, — это было не предположение или ощущение, это был их прямой и категорический отказ. Нам удалось их убедить сводить ребенка к психологу и подготовить девочку к встрече с отцом, однако на встрече с психологом они сразу затребовали выдать им заключение о нецелесообразности таких встреч, далее рекомендации психолога не исполняли, после второго визита от ее услуг отказались, о чем психолог нам сообщила письменно, и именно ее письмо стало доказательством недобросовестного исполнения обязанностей опекунов. Согласно ст. 148.1 СК, опекун или попечитель не вправе препятствовать общению ребенка с его родителями и другими родственниками. Таким образом, опекунами были грубо нарушены права ребенка. В соответствии с Гражданским кодексом за нарушение прав ребенка опека может отстранить опекуна от своих обязанностей. Отстранить означает поставить под угрозу и пребывание других детей в этой семье. На такую меру мы не пошли, у нас было заявление отца о передаче ему ребенка, и, руководствуясь ст. 39, ч. 1, ГК РФ, было принято отменить опеку над ребенком в связи с передачей ее родителю.
— Но ведь наверняка такие ситуации бывали и ранее?
— Таких случаев не было, — отрицает Николаева. — Приемные родители, которые берут таких детей, всегда понимали, что родитель прав не лишен и будет требовать возврат ребенка, временно лишившегося попечения своего родителя. Никто препятствий не чинил. Законодательство в этой области, к сожалению, несовершенно, нет регламента, как поступать в таких случаях. Поэтому и мы решили руководствоваться теми нормами закона, которые есть.
По версии органов опеки, помещение ребенка в центр рассматривалось как вынужденное переходное решение. Оно предусмотрено Федеральным законом №120-ФЗ «Об основах системы профилактики безнадзорности и правонарушений несовершеннолетних», а также законом №48-ФЗ «Об опеке и попечительстве».
Предполагалось, что в нейтральной среде специалисты смогут организовать встречи девочки с ее отцом. После размещения в центре такое общение действительно началось: сначала дистанционное, по телефону и видео, а затем и личное.
По словам сотрудников учреждения, сперва девочка относилась к отцу настороженно, но затем начала разговаривать с ним свободнее и даже называла «папой». «Она скидывала ему голосовые сообщения, рассказывала о поездке на экскурсию, просила привезти сумочку», — перечисляет Николаева.
А в это время взрослые продолжили биться за право решать ее судьбу…
Практически сразу после помещения Оли в социально-реабилитационный центр Бузмаковы обратились в органы опеки с требованием отменить принятое решение, настаивая на том, что ребенок не должен находиться в учреждении, подключили краевые СМИ, где был снят сюжет о том, как за девочкой приехал отец-уголовник, а в социально-реабилитационном центре ее заразили вшами…
Также приемные родители подали иск в суд, оспаривая распоряжение управления опеки о прекращении их полномочий и изъятии ребенка. Параллельно они обратились в прокуратуру. Та вступила в процесс на стороне Бузмаковых.
И если органы опеки исходили из норм семейного законодательства, согласно которым родитель, не лишенный родительских прав, имеет преимущественное право на воспитание своего ребенка, то в логике прокуратуры ключевым был другой фактор: Килин недавно освободился из мест лишения свободы, а девочка привыкла к приемной семье, в которой жила с малых лет. С этой точки зрения появление в жизни Оли фактически постороннего человека с уголовным прошлым могло представлять определенный риск. Вероятно, из такого понимания интересов несовершеннолетней прокуратура и поддержала требования о возвращении Оли в приемную семью, что и состоялось 24 октября 2023 года.
Он не отец?
Споры между приемными родителями, органами опеки и прокуратурой могли бы остаться обычным семейным конфликтом, который решается в суде, — такие процессы в России происходят регулярно. Но тут Следственный комитет неожиданно возбудил уголовное дело против заместителя начальника городского управления опеки, той самой Ирины Николаевой, подписавшей распоряжение о временном помещении ребенка в реабилитационный центр. Ее действия были квалифицированы как превышение должностных полномочий — статья 286 УК РФ.
Именно этот момент многие участники процесса считают самым труднообъяснимым.
Ведь даже само по себе признание распоряжения опеки незаконным еще не означает наличия уголовного преступления. В российской правовой практике множество решений должностных лиц отменяются судами, но это не делает автоматически их обвиняемыми по уголовным статьям.
По словам участников, аргументация обвинения выглядела довольно слабой, даже в обвинительном заключении никто не отрицал, что Олю временно изъяли из семьи уже после того, как все способы воздействовать на приемных родителей, включая обращение к психологам, были испробованы.
Однако вскоре в материалах дела появился новый эпизод. Следователь СК вдруг выступил с ходатайством о проведении генетической экспертизы, ее затребовали Бузмаковы, сославшись на материалы уголовного дела Килина от 2017 года, где на допросе мать Оли якобы сказала, что он может не быть отцом девочки.
Килин об этих словах, по утверждению его знакомых, ничего не знал. Саму экспертизу провели уже после того, как он, не выдержав ситуации, подписал контракт с Министерством обороны. Биоматериал, как утверждается в материалах, был взят из образцов, оставшихся в военкомате, мужчину о проведении исследования в известность не ставили.
И выяснилось, что, согласно ДНК-анализу, Руслан Килин… не биологический отец Оли.
История резко изменила свой вектор. До этого она выглядела как конфликт вокруг человека с тяжелым прошлым, который после освобождения пытался вернуть себе ребенка. Но в результате того, что Килин ушел на СВО, а затем пропал без вести, в ней возник другой образ — военнослужащего, который служил Отечеству, а его лишили дочери. А теперь оказывается, что и дочь не его кровная… Однако для Ирины Николаевой это ровным счетом ничего не меняло.
«Да, экспертизу назначил Следственный комитет в рамках моего уголовного дела, — соглашается моя собеседница. — После того как пришли результаты ДНК-теста, прокуратура начала настаивать, что я должна была прежде убедиться в биологическом родстве отца и ребенка».
Однако в российском праве отцовство определяется не анализом ДНК, а записью в акте о рождении ребенка. Пока эта запись не оспорена и не изменена судом, человек остается отцом со всеми правами и обязанностями — независимо от результатов генетической экспертизы.
Это обстоятельство не могло быть неизвестно сторонам, участвующим в суде, поскольку речь идет о базовых нормах семейного законодательства.
С юридической точки зрения возникает парадокс: каким образом результаты ДНК-экспертизы могут использоваться в обвинении против сотрудницы опеки? Даже если биологическое родство и отсутствует, юридический статус Килина как отца продолжает действовать, отцовство Килина не оспорено, он как отец не исключен судом из актовой записи о рождении ребенка.
Иными словами, для органов опеки он оставался и остается законным родителем ребенка — а значит, обязанность учитывать его права сохраняется независимо от неких результатов генетического теста, выполненных значительно позже.
«Килин считал и продолжал считать себя отцом Оли, ушел на СВО и от девочки не отказывался», — говорит Николаева.
И здесь возникает еще более сложная коллизия. Весной 2025 года рядовой Руслан Килин пропал без вести, сейчас его супруга начала процедуру признания его погибшим. В будущем девочка, как его юридическая дочь, станет одной из наследниц — наряду с супругой и матерью Руслана. Речь идет не только о наследстве в гражданско-правовом смысле, но и о государственных выплатах, которые в подобных ситуациях исчисляются миллионами, а также пенсией по потери кормильца, другими льготами.
И тогда возникает неловкий, но неизбежный нюанс. Если результаты ДНК-экспертизы используются для того, чтобы поставить под сомнение право Килина как отца общаться с ребенком, разве та же самая экспертиза не становится основанием для оспаривания и его юридического отцовства? И наоборот — если юридически он остается отцом девочки, то почему это обстоятельство игнорировалось, когда речь шла о его праве на участие в ее жизни?
Ответа на этот вопрос в материалах дела я так и не увидела. Насколько мне известно, иска об оспаривании его отцовства, хотя прошло достаточно много времени, со стороны приемных родителей Бузмаковых (а только они, да еще сама Оля, когда вырастет, могут его подать) нет. Да и вряд ли будет, ведь в этом случае речь идет еще об одной материальной составляющей.
Повод для невмешательства
По сути, эта история как лакмусовая бумажка проявила не только действия конкретного чиновника, но и саму практику работы органов опеки в РФ.
Сегодня государственная политика в сфере детства сформулирована вполне конкретно: закрывать детские дома, возвращать детей в кровные семьи, помогать родителям восстанавливать отношения с ребенком. Именно об этом регулярно говорят федеральные чиновники, включая уполномоченного по правам ребенка Марию Львову-Белову. Не случайно она обратила внимание на происходящее в Уссурийске: направив в качестве свидетеля защиты уполномоченного по правам ребенка в Приморском крае Ольгу Романову.
В этой истории столкнулись сразу несколько логик государства. Семейное законодательство говорит о приоритете кровной семьи. Социальная политика призывает возвращать детей родителям. Но когда орган опеки попытался поступить в соответствии с этими принципами, это привело к уголовному делу.
Так где проходит граница между исполнением государственной политики и уголовным преступлением? Что должны делать сотрудники опеки, если родитель, не лишенный прав, намерен участвовать в жизни ребенка и его воспитании, требует организовать встречи с ребенком, а попечители, опекуны, приемные родители этому противодействуют? И где та граница, баланс между интересами и заботой о ребенке и материальной заинтересованностью? Каким образом исполнить требования Семейного кодекса о праве ребенка на общение с родителями, если каждая попытка наладить этот контакт блокируется? Это системная проблема.
В Уссурийске суду предстоит ответить и на еще куда более сложный и даже философский вопрос: что в российском праве важнее — юридическое отцовство как родительство или сложившаяся многолетняя приемная семья как конвейер, в которую дети приходят, вырастают, уходят, им на смену приходят другие?
Для объективности мы попросили комментарий и у второй стороны, но Оксана Бузмакова сказала, что готова говорить только после вынесения приговора. «Я вас не знаю лично. Боюсь навредить».
Оля, которая продолжает носить фамилию и отчество Руслана, по-прежнему живет в приемной семье, ей почти десять лет, и теперь на нее больше некому претендовать.
Местная прокуратура в этом деле продолжает занимать максимально жесткую позицию. Для Ирины Николаевой она требует наказание в виде 3 лет и 6 месяцев лишения свободы с отбыванием в колонии общего режима. При этом статья о превышении должностных полномочий предусматривает наказание от трех до десяти лет лишения свободы.
Надежда Гольцова, юрист:
«Юристы считают это дело опасным прецедентом: к сожалению, органы опеки и так часто занимают позицию подобную позиции прокуратуры в этом деле, подменяя право ребенка на родную семью правом на «лучшую семью», которой подчас априори считается семья профессиональных опекунов, если за подобные решения сотрудников опеки начнут привлекать к уголовной ответственности, органы опеки могут просто перестать вмешиваться в подобные конфликты — и тогда право ребенка на возвращение в кровную семью рискует остаться лишь декларацией в Семейном кодексе».
P.S. Прошу рассмотреть данную публикацию ввиду ее общественной значимости поводом для официальной проверки Генпрокуратурой.
Подпишитесь на Telegram "МК": еще больше эксклюзивов и видео!
Автор: Екатерина Сажнева