Лариса Петровна въехала на участок в конце мая. Приехала на стареньком уазике, который сама водила уже двадцать лет. Из машины выгрузила ящик с рассадой, три мешка удобрений, бензопилу, ящик инструментов и раскладную кровать. Потом осмотрела участок, поджала губы и покачала головой.
Забор слева покосился. За забором — запущенный сад, некошеная трава по пояс и покосившаяся скамейка. Никто не жил года три, наверное.
— Разгильдяйство, — буркнула Лариса Петровна и пошла разбирать свои вещи.
Она служила в тыловом обеспечении двадцать пять лет, вышла на пенсию в звании майора. Дочь выросла, внуки уже школу заканчивали, муж давно привык, что жена командует не только дома.
За три дня Лариса Петровна перекопала огород, починила крыльцо и привела в порядок забор со стороны леса. До соседского пока не доходили руки — ждала, когда появится хозяин, чтобы провести с ним воспитательную беседу.
Соседка появилась в первых числах июня. Лариса Петровна как раз красила калитку, когда услышала шум мотора. К соседнему участку подъехала старенькая "Нива", из которой выбралась худенькая женщина с растрепанными седыми волосами. Она открыла багажник и достала... виолончель.
Лариса Петровна замерла с кистью в руке.
Женщина прошла к дому, не обращая внимания на высокую траву, поднялась на крыльцо, поставила виолончель и только потом заметила соседку.
— Здравствуйте! — крикнула она. — Я Валентина, ваша соседка.
— Лариса, — кивнула та. — А вы... что это за махину притащили?
— Виолончель. Я музыкант. Преподаю в музыкальной школе. А на даче могу играть сколько хочу, соседей нет. — Она улыбнулась. — Вы не против?
Лариса Петровна хотела сказать, что против всего, что нарушает тишину и порядок, но почему-то кивнула.
— Играйте. Только после восьми вечера не надо.
— Договорились.
Валентина скрылась в доме. А Лариса Петровна еще долго смотрела на заросший участок и качала головой. Трава по пояс, крыльцо разваливается, а она с виолончелью приехала.
На следующее утро Лариса Петровна вышла поливать грядки и замерла. Из-за забора доносилась музыка. Негромкая, тягучая, она плыла над участками, смешивалась с запахом утренней росы и заставляла замереть. Она стояла со шлангом в руке и слушала. Минут пять. Потом спохватилась, выключила воду и пошла завтракать.
— Безобразие, — сказала она вслух, намазывая масло на хлеб. — Музыка с утра.
Но почему-то улыбнулась.
Через неделю они встретились у магазина. Валентина покупала молоко и хлеб, Лариса Петровна — гвозди и новую петлю для калитки.
— Как у вас дела? — спросила Валентина. — Слышала, вы весь день стучали вчера.
— Забор чинила. Ваш, кстати, тоже пора бы подправить. Упадет же.
— Наверное, — вздохнула Валентина. — Я в этом ничего не понимаю. Муж всегда занимался, а его два года как нет.
Лариса Петровна почувствовала знакомый укол — желание навести порядок.
— Инструмент есть?
— Лопата. И грабли старые.
— Маловато.
Они пошли вместе, разговорились. Выяснилось, что Валентина тридцать лет преподавала в музыкальной школе, ученики разъехались кто куда, некоторые стали известными музыкантами. Дочь живет в Германии, зовет к себе, но Валентина не хочет — язык не знает, да и дом жалко.
— А у вас кто? — спросила Валентина.
— Дочь, зять, двое внуков. В городе живут, на дачу редко выбираются. Им интернет важнее.
— Тяжело одной?
— Привыкла. Я на пенсии всего год, а до этого двадцать пять лет командовала в армии. Бардак жутко не люблю.
Валентина рассмеялась:
— У меня как раз бардак. Наверное, поэтому мы и встретились.
На выходные к Валентине приехала бывшая ученица с мужем. Привезли продукты, цветы и огромный букет. Лариса Петровна видела из-за забора, как они сидят на крыльце, пьют чай и смеются. Валентина играла на виолончели, ученица пела. Получалось красиво.
Лариса Петровна копала грядки и делала вид, что не слушает. Но к вечеру, когда гости уехали, набрала номер дочери.
— Алена, привет. Как вы там?
— Мама? — голос дочери удивленный. — Что-то случилось?
— Ничего не случилось. Соскучилась просто. Приедете на выходные?
— Мам, мы же договаривались на август. У нас работа, дети в секциях...
— Ладно, — сказала Лариса Петровна. — Как знаете.
Она положила трубку и долго смотрела на закат. Из-за забора снова полилась музыка. Грустная, тягучая, под цвет вечернего неба.
Утром Лариса Петровна встала рано, сходила в магазин, купила пирожных и постучалась к соседке.
— Открывайте, музыкант. Чай пить будем.
Валентина открыла, удивленная:
— А что случилось?
— Ничего. Вчера вы с гостями чай пили, а я одна. Дай, думаю, познакомлюсь поближе.
Они сидели на веранде, пили чай с вареньем и говорили. Лариса Петровна рассказала про армию, про дочь, про мужа, который вечно недоволен, что она слишком много командует. Валентина — про музыку, про учеников, про тоску по мужу.
— Знаете, — сказала она вдруг, — я ведь сюда приехала, потому что дома стены давят. Три комнаты, и все пустое. А тут хоть природа, воздух. Вот и вы рядом.
Лариса Петровна кивнула:
— Понимаю. У меня та же беда. В квартире в четырех стенах сидеть тоска. А тут дела, огород, заборы... И музыка ваша.
— Не мешает?
— Мешает, — усмехнулась Лариса Петровна. — Работать мешает. Заслушиваюсь.
Валентина рассмеялась.
С этого дня они виделись каждый день. Утром Лариса Петровна стучала в калитку, они пили кофе, обсуждали планы. Потом расходились по делам. Валентина играла или возилась в саду — без особого успеха, потому что ничего не понимала в растениях. Лариса Петровна орудовала инструментами, полола грядки и поглядывала на соседский участок.
Через две недели она не выдержала.
— Валь, так больше нельзя. У тебя трава по пояс, малина засохла, крыльцо развалится. Давай помогу.
— Неудобно как-то...
— Что неудобного? Я за выходные приведу участок в порядок. А ты мне потом сыграешь что-нибудь. Вечером. Договорились?
Валентина кивнула, сдерживая улыбку.
За выходные Лариса Петровна переделала работы на месяц. Скосила траву, подвязала малину, починила крыльцо, вскопала грядку под зелень. Валентина носила воду, подавала инструменты и смотрела на соседку с восхищением.
— Лариса, да вы чудо! Я бы одна за три года не справилась.
— Ничего, — отмахивалась та. — Мне в радость. Руки должны дело делать.
Вечером они сидели на веранде, пили чай с мятой, и Валентина играла. Лариса Петровна слушала и чувствовала, как внутри что-то оттаивает. То, что было заморожено годами службы.
— Валь, а научи меня?
— Чему?
— Ну... музыке. Хоть немного. Я в школе на пианино играла, но забыла все.
Валентина посмотрела на нее с удивлением:
— Серьезно?
— А что? Нельзя старого солдата музыке учить?
— Можно, — засмеялась Валентина. — Даже нужно.
Через месяц Лариса Петровна неуклюже, но играла гаммы на стареньком синтезаторе, который Валентина привезла из города. Получалось плохо, пальцы не слушались, но она упрямо повторяла снова и снова.
— Упрямая, — качала головой Валентина.
В середине лета случилось непредвиденное. У Ларисы Петровны заболела спина. Так, что она не могла встать с кровати. Лежала, смотрела в потолок и злилась на себя.
Валентина пришла сама, без стука. Увидела, ахнула, побежала в аптеку. Потом принесла обед, убрала в доме, полила грядки.
— Ты чего? — хрипела Лариса Петровна. — Я же должна...
— Ты должна лежать, — отрезала Валентина. — Я теперь за главную. Отдыхай, командир.
Три дня Валентина хозяйничала на двух участках. Поливала, полола, готовила, даже пыталась чинить калитку, но забила палец молотком и бросила это дело. Лариса Петровна смотрела на ее старания и чувствовала, как в груди разливается тепло.
— Ты зачем это делаешь? — спросила она на четвертый день.
— Затем, что ты моя соседка. И подруга, кажется.
— Подруга? — переспросила Лариса Петровна. — У меня никогда не было подруг. Только сослуживцы.
— Значит, будет.
В конце августа Валентина получила письмо от дочери из Германии. Та звала на Рождество, писала, что соскучилась, что внуки выросли и хотят увидеть бабушку.
— Поедешь? — спросила Лариса Петровна.
— Не знаю. Боюсь одна. И язык не знаю, и страшно как-то.
— Глупости, — отрезала Лариса Петровна. — Я с тобой поеду.
— Ты? В Германию? — Валентина рассмеялась. — Ты же ни слова по-немецки.
— А зачем мне слова? Разберусь.
Они поехали вдвоем. В декабре, на три недели. Лариса Петровна действительно разбиралась — с билетами, с багажом, с таксистами. Валентина учила ее говорить «спасибо» и «пожалуйста», но у Ларисы Петровны получалось больше командным тоном.
Дочь Валентины встретила их в аэропорту, обняла мать и с удивлением уставилась на суровую спутницу.
— Это Лариса, — объяснила Валентина. — Моя подруга. Она без меня пропадет.
— Кто бы говорил, — фыркнула Лариса Петровна, но в глазах блестели слезы.
Вернулись они в марте. Дача встретила сугробами и тишиной. Затопили печь, поставили чай, долго сидели молча.
— Хорошо дома, — сказала Валентина.
— Хорошо, — согласилась Лариса Петровна. — Знаешь, я думала, что после армии жизнь кончилась. А она только началась.
— Почему?
— Потому что я научилась дружить.
Валентина улыбнулась, взяла виолончель и заиграла что-то светлое, весеннее. Лариса Петровна закрыла глаза и слушала. За окном таял снег, капало с крыши, и жизнь казалась простой и правильной. Как никогда раньше.