– Вот, смотрите. Каре хочу. Чуть ниже подбородка. Вот такое.
Я протянула телефон мастеру. Фото — красивое, из журнала. Женщина примерно моих лет, русые волосы, каре с лёгкой градуировкой. Элегантно. Стильно.
Десять лет я мечтала. Десять лет растила волосы — до плеч, русые с сединой. Берегла. Маски делала, кончики подрезала по сантиметру. Муж говорил — красивые у тебя волосы, Люда. Длинные.
А я решила — пятьдесят четыре года, хватит бояться. Хочу каре. Как у той женщины на фото.
Мастер — Жанна, так на бейджике написано — взяла телефон. Посмотрела. Жвачка во рту, ресницы накладные, маникюр яркий.
– Угу, — сказала она. — Садитесь.
Я села в кресло. Она накинула пеньюар.
– Три раза покажу — чтобы точно, — я снова протянула телефон. — Вот, видите? Каре. Ниже подбородка.
– Вижу-вижу, — она даже не посмотрела. — Расслабьтесь.
Расслабилась. Закрыла глаза. Думала — через сорок минут буду красивая. Новая. Другая.
Ножницы защёлкали. Машинка зажужжала.
Машинка? Почему машинка?
– Простите, а зачем машинка? — спросила я, не открывая глаз.
– Так надо. Сзади выбрить, чтобы форма держалась.
Выбрить. Сзади. Ну ладно. Она же мастер. Она знает.
Машинка жужжала долго. Очень долго.
Я открыла глаза.
И закричала.
В зеркале была не я. Какая-то женщина с полуголым черепом. Полсантиметра волос — везде. Серый ёжик. Уши торчат. Шея голая.
– Что... что вы сделали?!
Жанна стояла с машинкой. Улыбалась.
– Вам так гораздо лучше! Поверьте — каре вам бы не пошло. Лицо круглое, шея короткая. А так — совсем другое дело!
Я трогала голову. Пальцы скользили по колючим миллиметрам. Десять лет. Двадцать пять сантиметров. Мои волосы.
– Я просила каре! — голос сорвался. — Я три раза показывала фото!
– Ну и что? — она пожала плечами. — Я мастер. Я вижу, что клиенту идёт, а что — нет. Скажете потом спасибо.
Спасибо. За что? За то, что я теперь как после химиотерапии?
Слёзы потекли сами. Я сидела в кресле и плакала. Люди в зале оборачивались.
Жанна закатила глаза:
– Женщина, ну хватит. Волосы — не зубы, отрастут. Чего вы как маленькая.
– Верните деньги, — сказала я, когда смогла говорить.
– Какие деньги? — Жанна сняла пеньюар. — Услуга оказана. Вы подстрижены. Всё.
– Я просила другое! Я показывала фото!
– Показывали. А я сделала лучше. Креативная стрижка. Три двести, пожалуйста.
Три тысячи двести рублей. За то, что меня обрили налысо.
– Я не буду платить.
– Тогда я охрану вызову.
Она смотрела мне в глаза. Холодно. Равнодушно.
Я достала деньги. Заплатила. Руки тряслись так, что карту в терминал с третьего раза вставила.
Вышла к администратору.
– Девушка, — голос дрожал, — я хочу вернуть деньги. Мне сделали не то, что я просила.
Администратор Вика — молодая, ногти длинные — подняла глаза от телефона:
– А что вы просили?
– Каре! Я показывала фото! А мне обрили голову!
Вика посмотрела на меня. На мою голову. На Жанну, которая вышла следом и стояла с довольной улыбкой.
– Жанна?
– Она просила — я сделала. Креативную стрижку. Клиентка сама согласилась.
– Я не соглашалась! — я почти кричала. — Я три раза показывала фото!
– А потом сказали — делайте как лучше, — Жанна развела руками. — Я и сделала.
Я не говорила. Не говорила этого.
– Девушка, — Вика вздохнула, — услуга оказана. Деньги мы не возвращаем. Напишите в книгу жалоб, если хотите.
– Дайте книгу.
Она достала толстую тетрадь. Я взяла ручку.
– Только это ничего не изменит, — добавила Вика. — Сами понимаете.
Я написала. Про фото, про машинку, про «вам так лучше». Руки тряслись — почерк кривой.
Вышла на улицу. Села на скамейку.
И позвонила дочери.
Катя приехала через полчаса. Выскочила из машины — и замерла.
– Мам... что... что это?
– Каре хотела, — сказала я и заплакала снова.
Она обняла меня. Гладила по спине. Потом отстранилась, посмотрела.
– Мам. Ты десять лет их растила.
– Я знаю.
– Пошли обратно.
– Катя, они не вернут деньги. Я уже просила.
– А мы не деньги вернём. Мы справедливость.
Она достала телефон. Включила камеру.
– Мам, рассказывай. Всё. Я снимаю.
Я рассказала. Про фото — три раза показывала. Про машинку — «так надо». Про «вам так лучше». Про три двести за то, чего не просила.
Катя сняла мою голову со всех сторон. Потом мы зашли в салон — она снимала вывеску, входную дверь.
– Девушка, вы что делаете?! — администратор Вика вскочила. — Съёмка запрещена!
– Это общественное место, — сказала Катя спокойно. — Съёмка разрешена.
Жанна вышла из зала. Увидела камеру — лицо изменилось.
– Эй! Выключите! Вы не имеете права!
Катя развернула телефон к ней.
– Вы — мастер, который обрил мою мать налысо вместо каре?
– Я сделала то, что ей идёт!
– Она показывала фото. Три раза.
– А я — профессионал! Я вижу, что клиенту...
– Спасибо. Достаточно.
Мы вышли. Катя остановила запись.
– Мам, поехали домой. Вечером смонтирую и выложу.
– Катя... а это не слишком?
– Мам. Десять лет. Двадцать пять сантиметров. Три двести за издевательство. Нет, не слишком.
Видео Катя выложила вечером. С фотографией до — я на даче, волосы до плеч, улыбаюсь. С видео после — серый ёжик, глаза заплаканные. С лицом Жанны — «я вижу, что клиенту идёт». С вывеской салона.
Муж Николай посмотрел, обнял меня:
– Люд, ты и так красивая. А эта — за свои ответит.
Ночью я смотрела, как растут просмотры. Тысяча. Пять. Десять.
Комментарии:
«Это вообще законно?!»
«У меня такое же было — молчала, зря!»
«Бедная женщина, десять лет растить!»
И другие:
«Ну подумаешь, волосы. Отрастут»
«Зачем лицо показывать? Это травля»
«Человека работы можно лишить из-за стрижки»
Я читала и читала. До трёх ночи.
Прошла неделя.
Видео набрало пятьдесят тысяч просмотров. Катя говорит — это много.
Салон написал жалобу в соцсеть — «клевета, требуем удалить». Не удалили.
Деньги не вернули. Даже не позвонили.
Жанна выложила ответное видео. Я смотрела. Она сидела — накрашенная, злая:
– Клиентка пришла, сама сказала — делайте как считаете нужным. Я сделала. А теперь она устроила травлю! Это вообще нормально?! Из-за волос — разрушить человеку жизнь?!
Сама сказала. Я не говорила.
Люди в комментариях разделились. Одни пишут — молодец, правильно, таких мастеров надо останавливать. Другие — ты устроила травлю, волосы отрастут, зачем было позорить.
Волосы отрастут. Через год. Через два. Через десять — если хочу до плеч.
Мне пятьдесят четыре года. У меня, может, и нет этих десяти лет.
Николай говорит — ты права. Катя говорит — ты молодец.
А соседка вчера сказала: «Людмил, ну ты даёшь. Из-за стрижки такой скандал. Подумаешь — волосы».
Подумаешь. Волосы. Десять лет.
Я устроила травлю из-за волос? Или десять лет — это достаточно, чтобы не молчать?
Нажимайте на ссылку ниже, если хотите увидеть больше историй
👉🏻НАЖМИТЕ СЮДА ДЛЯ ПЕРЕХОДА НА КАНАЛ👈🏻
Это стоит прочесть: