Для тех, кто заинтересовался моим рассказом об истории создания курорта Ла-Плань («Такая разная Ла-Плань. По следам альпийской истории»), продолжу про историю Лез-Арка.
История Ла-Плани оказалась социальной драмой с хэппи-эндом: мечты в плену, спасение умирающих деревень, архитектурные инновации и возвращение к корням. Мишо, Шаппи, Боррион, Безансон… Заметьте, ни одной женщины на этом корабле.
Глава 1. Who is Mr. Godino? Или откуда деньги у сына сапожника
А вот история Лез-Арка с самого начала виделась мне совсем другим кино. Во всяком случае, когда я собирал материал про Ла-Плань, там звучало, что в Лез-Арке всем заправлял частный инвестор Роже Годино, и постоянно упоминалось имя Шарлотты Перриан (это вот она на фото ниже). В голове даже начал складываться сюжет в духе фильма «Красотка»: крутой финансист хочет разобрать компанию на части (скупить землю, застроить коробками и быстро перепродать), но вместо этого влюбляется и решает строить корабли (уникальные дома).
Однако сюжет быстро начал рассыпаться. Во-первых, Шарлотте Перриан на момент приглашения в проект было 64 года — на роль Джулии Робертс она явно не подходила. А других женщин в истории Лез-Арка не просматривалось. Дальше — больше. Оказалось, что и сам Годино — совсем не Ричард Гир. В смысле, никакой он не финансовый магнат, у которого денег, как гуталина на гуталиновой фабрике.
Википедия описывала его биографию сухо: родился в Шамбери в 1930 году, внук итальянского иммигранта, сын сапожника. Окончил престижный лицей, затем Политехническую школу в 1951-м, после чего ушел служить на флот и прошел войну в Индокитае. А вот дальше начинались странности.
«По возвращении из армии он предложил свои услуги Пьеру Мендес-Франсу. Тот посоветовал ему продолжить обучение в Соединенных Штатах. В 1954 году Годино уехал учиться в Гарвардский университет и Массачусетский технологический институт.»
Мендес-Франс, как выяснилось, личность легендарная. Герой Сопротивления, летчик «Свободной Франции», он вошел в историю как человек, пообещавший закончить войну в Индокитае за один месяц или уйти в отставку — и сдержавший слово. В том плане, что успел подписать Женеские соглашения за несколько часов до окончания обозначнного срока, а не срулить через месяц после назначения. Но, минуточку, человек, которому Годино якобы предложил свои услуги, был премьер-министром Франции.
Стал просматривать другие источники. Нашел вот такую версию. 24-летний лейтенант пришел к премьеру с критикой колониальной политики и технической некомпетентности армии. Мендес-Франс, выслушав его, ответил примерно следующее: «Вы правы, стране нужны люди с новым мышлением, но, чтобы менять систему, вам не хватает знаний о том, как работают современные институты. Поезжайте в Америку, посмотрите, как учат там, и возвращайтесь строить новую Францию».
Вы что-нибудь понимаете? Парень в 24 года, пусть и после армии, заявляется на прием к премьер-министру с критикой политики Франции и состояния армии, а тот посылает его не туда, куда обычно посылают в таких случаях, а учиться в Гарвард.
Ну ладно. Читаю дальше — поехал он учиться в Гарвард, если точнее — в Гарвардскую школу бизнеса. Закончил. Потом еще прошел программу в MIT (Массачусетский технологический институт) по технологическому менеджменту — связь инженерии и управления. И каким-то образом оказался в Stanford Research Institute, чуть ли не на позиции директора. Правда, должность эта не административная, а, скорее, экспертная.
В 1957 году он возвращается во Францию. Работает в одной из первых крупных европейских консалтинговых групп SEMA, где помогает французским предприятиям перестраивать структуру управления по американскому образцу. Потом участвует в создании INSEAD — Европейского института управления бизнесом. Это совместный проект Гарварда и торгово-промышленной палаты Франции. Там он преподает менеджмент инноваций, а в период с 1964 по 1970 год (то есть когда проектировался и строился Лез-Арк) еще и работает деканом.
Насколько я знаю, это утверждение учебных планов и распределение нагрузки между преподавателями. Программы должны соответствовать федеральным стандартам и международным требованиям — заведение-то международное. Кроме того, участие в приемной кампании, урегулирование конфликтов между кафедрами, ученые советы и методические комиссии. Если нужно проходить аккредитацию, писать отчеты и закрывать показатели — снова ему. Плюс научная работа, представительские функции, международное партнерство…
При этом Годино еще в 1960 году основал компанию Compagnie d'études et de gestion industrielle (CEGI), которая консультировала крупные французские предприятия и государственные администрации. Ну а чего при этом до кучи и горнолыжный курорт не построить? Зайти в госпрограмму «План снега», порешать вопросы с местными властями, найти инвесторов, нанять архитекторов, стройкой позаниматься… Как говорится: «Что нам стоит дом построить — нарисуем, будем жить».
В общем, вся эта история вызвала у меня когнитивный диссонанс. Надо было его устранить, хотя это, конечно, уводило меня непосредственно от темы создания горнолыжного курорта. В итоге выяснилось следующее.
После Второй мировой войны во Франции существовала мощная республиканская традиция меритократии. Государство вкладывало средства в образование, и способные дети из небогатых семей могли подняться благодаря системе стипендий и конкурсов. Благодаря этому, Годино, окончив лицей в провинциальном Шамбери, поступает в Louis-le-Grand — один из старейших и самых престижных лицеев Франции, настоящую кузницу элиты. Его подготовительные классы готовят к конкурсным экзаменам в Политехнику, Высшую нормальную школу, Сен-Сир и другие «вершины».
Два года в Louis-le-Grand — это колоссальная нагрузка. Конкурс в Политехнику в те годы был огромен. Годино нужно было не просто учиться, а быть лучшим из лучших, чтобы пройти. Поступление — по результатам национального конкурса, который длится несколько недель. Успех зависит только от знаний и способности решать сложнейшие задачи. Здесь деньги и связи не помогут — только голова.
Политехническая школа (École Polytechnique), где учился Годино, — уникальное французское явление. Формально это военное училище, подчиненное Министерству обороны, а его студенты — курсанты в мундирах. Но готовит оно не столько офицеров, сколько элиту нации: инженеров, менеджеров, государственных деятелей. Это сплав военной дисциплины, традиции служения государству и фундаментального инженерного образования.
Учеба Годино в США была государственной инвестицией. Как выпускник Политехнической школы, он был кадровым офицером на госслужбе. В 1950-х годах Франция испытывала дефицит современных управленцев, и правительство через специальные стипендии и программы «технологического обмена» отправляло лучших выпускников в Гарвард и MIT для обучения методам, которые помогли бы восстановить экономику страны. Собственно, по возвращении Годино этим и занялся: готовил управленческие кадры для французской экономики и выступал советником правительства по вопросам экономических и социальных реформ.
Я, кстати, подумал, что и в России были аналоги такого подхода. Вы наверняка знаете про Президентскую программу подготовки управленческих кадров, а кто-то, может, и участвовал. Она ведь тоже предполагала обучение и зарубежные стажировки для молодых управленцев и специалистов. Олег Самуилович Виханский, один из ее инициаторов, до сих пор работает деканом Бизнес-школы МГУ. Правда, насколько я знаю, строительством горнолыжных курортов или реализацией аналогичных крупных проектов он параллельно не занимался. Но в этой части я не провожу аналогий.
Глава 2. Шарлотта Перриан: «Кухни-бары» и пластиковые санузлы
В итоге картинка про Годино у меня сложилась, хотя как он всё это совмещал, я, конечно, не понимаю. Далее нужно было разобраться с Шарлоттой Перриан.
Когда я стал читать статьи про нее, сначала всё выглядело понятно: икона модернизма, соратница самого Ле Корбюзье, мэтр… Но по мере чтения росло недоумение. Что она делала в мастерской Корбюзье? Рисовала мебель. Те самые знаменитые шезлонги B306/LC4 и вращающееся стальное кресло B302 — красиво, оригинально, но это всё же предметы, а не здания.
Её путь к признанию вообще начался с крошечного бара под крышей собственной квартиры (Bar sous le toit, 1927), где на паре квадратных метров она так виртуозно расставила хром и алюминий, что суровый Корбюзье, до этого выставивший её со словами «мы здесь не подушки вышиваем», сменил гнев на милость и взял в штат.
Потом была Япония, где она изучала народные ремесла, работала с бамбуком и соломой. Адаптировала свои стальные стулья под бамбук. Потом возвращение во Францию — и снова интерьеры. «Жилая единица» в Марселе (Cité Radieuse): Корбюзье проектировал бетонный гигант, а Шарлотта рисовала для него кухни. Да, они были революционными (открытыми, модульными), но это масштаб квартиры. Или её знаменитые стеллажи Nuage — снова интерьерный минимализм.
До 60 лет (до встречи с Годино) Перриан никогда не строила целые здания, не говоря уже о курортах. Она была «внутренним» архитектором, а тут надо было построить город на 30 тысяч человек, да еще со всей горнолыжной инфраструктурой. Вот вы бы пригласили такого дизайнера по интерьерам возглавить проектирование горнолыжного курорта? Я бы не пригласил. Но, возможно, поэтому мы с вами и не Роже Годино. В общем, мне опять пришлось разбираться, почему Шарлотту Перриан пригласили на главную роль в этом кино.
С 1930-х годов Шарлотта Перриан участвовала в конгрессах CIAM (Международные конгрессы по современной архитектуре), где архитекторы со всего мира (включая Ле Корбюзье и Гропиуса) пытались решить гуманитарную задачу: как построить жилье, которое будет дешевым в производстве, но при этом достойным и гигиеничным для обычного рабочего. Сколько кубометров воздуха нужно для дыхания? Сколько солнечного света должно попадать в окно? Какое минимальное расстояние нужно человеку, чтобы развернуться на кухне или застелить кровать?
Она была фанатом этой идеи. Шарлотта считала, что если сделать мебель многофункциональной (например, кровать, которая убирается, или стол-трансформер), то на 15 квадратных метрах можно жить лучше, чем в захламленном особняке.
Знаменитая «кухня-бар», которую она придумала еще для «Жилой единицы» в Марселе, позволяла женщине готовить и общаться с гостями одновременно. Это то, что мы сейчас называем открытой кухней-гостиной. Сегодня это обычное дело, но в 1950-х это была бытовая революция.
Её работа в Maison du Brésil (1959) в Париже — шедевр компактности: в одной комнате студенческого общежития она уместила спальню, кабинет и систему хранения, используя встроенную многофункциональную мебель.
В 1950-х годах она проектировала офисы Air France в Лондоне и интерьеры отеля в Браззавиле. Это научило её работать с индустриальными материалами и понимать, как доставлять готовые решения за тысячи километров.
Решающий аргумент — пластиковые санузлы и готовые кухни. Для Годино-экономиста это был «джекпот». Перриан предложила не строить ванные на месте, а использовать цельнолитые блоки из полиэстера. Их изготавливали на заводе, привозили на фурах и краном устанавливали в бетонный каркас здания.
Аналогичным был подход к кухням. Это был единый жесткий блок-каркас, в который на заводе уже вмонтировали плиту, раковину, смеситель, шкафчики и даже освещение. Получался стеллаж, который привозили на стройку, ставили к стене, где уже были выведены коммуникации, и рабочему оставалось только защелкнуть разъемы.
Это резко ускоряло строительство. При этом тысячи часов работы плиточников, сантехников и маляров на высоте 1600 метров просто вычеркивались из сметы.
Годино понял: Перриан не просто «рисует», она оптимизирует производство. Она переносит логику проектирования кабины самолета или каюты корабля на горнолыжный отель. В Лез-Арке архитектура стала не искусством возведения стен, а промышленной сборкой «жилых ячеек».
Но, как и полагается исполнительнице главной роли, Шарлотта Перриан выставила ряд жестких условий: она потребовала статус «директора по архитектуре» (а не декоратора). Она фактически стала надзирателем над всеми архитекторами-мужчинами из фирмы AAM. Она заставила их переделывать фасады под свои интерьеры. «Здание — это всего лишь оболочка для жизни внутри», — говорила она. И Годино, как фанат эффективности, с этим согласился.
Глава 3. Робер Блан: Мечта пастухов
Теперь нужно было разобраться с пастухом. В статье, посвященной Шарлотте Перриан, «Женщина, которая демократизировала горнолыжный спорт», я встретил такую историю. Группа молодых архитекторов и дизайнеров, работавших с Перриан, задумалась о создании горнолыжного курорта. Они привлекли горного проводника Робера Блана, чтобы он поделился знаниями о местности. Потом они предложили идею Роже Годино, «и тот поручил Перриан и ее команде создать жилье для 30 000 посетителей на нетронутых альпийских пастбищах». Вот так. Получается, идея родилась у художников и дизайнеров.
Но есть и другая история, описанная в книге Клоди Блан-Эбергар, старшей дочери Робера Блана и, кстати, члена сборной Франции по горнолыжному спорту: «Мечта пастухов: Робер Блан и его братья в истории создания Лез-Арка».
Книга повествует, как пятеро братьев росли в высокогорной деревушке, пасли овец, знали здесь каждый камень, каждую тропу и чувствовали невероятную красоту этих мест. При этом они видели, как развиваются Куршевель и Валь-д’Изер, и мечтали создать в родных горах свой неповторимый курорт. Да и в других статьях Робера Блана описывали как ключевую фигуру в реализации проекта, наравне с Годино и Перриан. Опять пришлось разбираться.
И вот что оказалось. Робер Блан не был просто пастухом или местным гидом. Он был горным гидом высшей категории, чемпионом Франции по лыжам среди военных, человеком, который совершил множество "первых спусков" в Альпах, которые до него считались невозможными, что позволило ему стать элитным инструктором в Куршевеле. Это был человек с амбициями уровня Годино, но без денег. Он уже несколько лет обивал пороги мэрии Бур-Сен-Мориса с планом курорта, но его не слушали — не было капиталов.
Роже Годино тоже занимался этой темой, но на другом уровне. В 1960 году он провел большое маркетинговое исследование «Исследование рынка зимнего отдыха», которое легло в основу государственной программы «План снега». Одновременно он искал место, где мог бы реализовать свой собственный проект горнолыжного курорта. Первоначально он присматривался к Куршевелю, но там уже не было свободных земель.
Познакомил Годино и Блана уже известный нам Морис Мишо. С 1952 года он был директором департамента мостов и дорог Савойи и в этой роли курировал всю инфраструктуру региона. Кроме того, он участвовал в работе правительственных структур и с 1964 года возглавил специально созданную Межминистерскую комиссию по обустройству гор (CIAM).
Он понял, что Блан и Годино — идеальные партнеры. У одного — знание гор и местных особенностей, у другого — модель развития бизнеса и связи в правительственных и деловых кругах. Кроме того, Мишо помог решить одну ключевую проблему. В Савойе земля веками дробилась между семьями пастухов, договориться с каждым было невозможно. Один склон мог принадлежать 50 разным семьям, и «продавать родину» никто не хотел. С кем-то договаривался Блан, убеждая, что проект выгоден для местных жителей, что их сыновья станут первыми сотрудниками на подъемниках, а дочери — в отелях и магазинах. Часто земля передавалась в долгосрочную аренду.
Но были использованы и административные рычаги. Мишо помог классифицировать территорию Арк 1600 как «Зону приоритетной застройки» (ZUP) для национального развития. Это дало Годино юридическое право принудительно выкупать участки (но по рыночной цене) в интересах государства. Мишо настоял на создании структуры, где сошлись бы интересы коммуны Бур-Сен-Морис и частного капитала, который привлечет Годино. Мэр Бург-Сен-Мориса (тогда это был Огюст Мюдри) поначалу скептически относился к «выскочке из Гарварда». Но Мишо лично гарантировал, что проект Годино — не авантюра, а часть будущего «Снежного плана», под который Париж даст субсидии на дороги и электричество.
Именно Мишо поддержал требование Годино о монополии. На примере хаотичного Куршевеля он понимал: если позволить десяти разным застройщикам строить на одном склоне, единой «машины для отдыха» не получится. Он помог юридически закрепить за компанией Годино (SMA) исключительное право на обустройство всей горы.
Насколько велика роль Блана именно в решении вопросов с местным сообществом, сказать сложно. Но то, что он со своими братьями вошел в состав учредителей SMA, снимало с проекта обвинение в «парижской колонизации». Кроме того, Блан с братьями реально участвовали в планировании и строительстве курорта. Они занимались разметкой и физической расчисткой склонов. В то время не было компьютерного моделирования: они буквально ногами проходили каждый метр, решая, где поставить опору подъемника, а где проложить трассу, чтобы она была безопасной и интересной.
Братья Блан стали костяком инструкторского состава первой лыжной школы (ESF). Именно они обучали первых туристов, приехавших в Арк 1600. Это было критически важно для маркетинга Годино: сервис должен был быть безупречным и «домашним». В первые годы, когда дорог почти не было, братья обеспечивали подъем грузов и материалов на плато. Они знали гору в любую погоду, что позволяло стройке не останавливаться зимой. Пьер и Рене Блан стояли у истоков службы спасения курорта. Они внедряли методы контроля лавин, которые тогда только начинали применяться на массовых курортах.
Глава 4. Невидимый курорт: Когда дома «сползают» по склону
В общем, как оказалось, всё началось не с архитекторов и дизайнеров, а с пастухов и сына сапожника. А Шарлотта Перриан появилась в Лез-Арке значительно позже — в 1967 году, когда проект уже набирал обороты.
Что ж, можно подвести итоги темы «Роже и его команда». В этом триумвирате Роже Годино обеспечил проекту политическую «крышу», вписав его в государственную программу «План снега», что гарантировало инфраструктуру. Он привлек финансирование от государственных и частных банков. И, что особенно важно, запустил революционную для Франции американскую схему обратной аренды (Leaseback): частники покупали апартаменты еще на этапе стройки (VEFA), но обязывались на 20 лет передать их в управление курорту в обмен на налоговые льготы и возврат НДС. Это давало Годино «живые» деньги для масштабирования проекта и минимизировало затраты.
Робер Блан привел Годино на склоны Арпетт. Пользуясь авторитетом «своего парня», он убедил соседей-фермеров, что в их интересах создание нового курорта, который даст работу им и их детям. Кроме того, Блан и его четверо братьев — Рене, Пьер, Ив и Клод — стали «полевым спецназом» проекта: они вручную размечали первые трассы, готовили склоны и создавали первую горнолыжную школу, превращая дикие горы в безопасную индустрию отдыха.
Шарлотта Перриан развернула масштабное проектирование компактного жилья, применив наработки CIAM и опыт «минимального жилища». Она превратила каждый номер в эргономичный кокон, где всё — от плиты до кровати — было частью единой промышленной сборки. Это позволило Годино втиснуть в проект максимальную плотность жильцов при сохранении высокого комфорта.
В 1968 году запустили первый корпус — Les Trois Arcs. Снаружи это был строгий модернистский блок, но внутри — настоящая революция: Годино и Перриан впервые применили там систему полностью готовых заводских модулей (кухонь и санузлов). А уже через год появился легендарный La Cascade, который окончательно закрепил славу «невидимого курорта». Он не стоял на горе, а сползал по ней ступенями, повторяя рельеф. Каждый следующий этаж при этом выдвинут вперед, чтобы все квартиры получали максимум солнечного света.
Кульминацией этой «невидимой» застройки в Арк 1600 стала резиденция Le Versant Sud (1974). Здесь Перриан окончательно победила гравитацию: здание не стоит на склоне, а буквально лежит на нем, повторяя его наклон. Это позволило сделать террасы такими глубокими, что они превратились в полноценные летние гостиные под открытым небом.
После триумфа в 1600 проектом занялись уже в конвейерном масштабе. Появился Лез-Арк 1800, где Годино развернул свою финансовую схему на тысячи апартаментов, построив знаменитый изогнутый Hôtel du Golf (1974). Затем — высокогорный Лез-Арк 2000, ставший базой для экстремалов и Club Med.
В 1989 году построили фуникулер «Arc-en-Ciel». Это была техническая победа Годино. Он реализовал свою мечту о «курорте без машин», напрямую связав железнодорожный вокзал Бург-Сен-Морис (куда приходят скоростные поезда TGV из Парижа) с нижней станцией Арк 1600. Это сделало Лез-Арк самым доступным высокогорным курортом в мире.
Следующим этапом расширения «горной империи» стал 2003 год, когда запуск двухэтажной канатной дороги Vanoise Express соединил Лез-Арк с соседней Ла-Планью, создав одну из крупнейших зон катания в мире — Paradiski.
К этому моменту Лез-Арк уже перестал быть исключительно частным детищем Годино и его компании SMA. Оба курорта перешли под управление гиганта Compagnie des Alpes (CDA) — крупнейшего оператора Франции. Именно этот переход к глобальному управлению позволил реализовать столь масштабный проект: CDA выступила единым инвестором, окончательно превратив мечту Блана и расчеты Годино в технологичный мега-курорт XXI века.
Глава 5. Лез-Арк: три судьбы, три следа на склоне
Судьбы героев, создавших эту «горную машину», сложились по-разному, но каждый оставил в Альпах свой неповторимый след.
Робер Блан погиб в 1980 году в возрасте 47 лет. Он остался верен горам до конца: погиб под лавиной, участвуя вместе с братьями в поисково-спасательной операции. В его честь названа сложнейшая черная трасса Robert Blanc, спускающаяся с вершины Эгюий-Руж. Будете в Лез-Арке — спуститесь по ней и вспомните легендарного местного парня, который «укротил» эти склоны.
Шарлотта Перриан завершила свою двадцатилетнюю работу над Лез-Арком в 1987 году. Сегодня созданные ею ансамбли Арк 1600 и 1800 официально признаны Министерством культуры Франции «Выдающимся архитектурным наследием XX века». После Альп она продолжала творить: в 1993 году по заказу ЮНЕСКО создала знаменитый Чайный павильон в Париже, а в 1998 году увидела свою триумфальную ретроспективу в Музее декоративного искусства. Она ушла из жизни в 1999 году в возрасте 96 лет, оставив нам интерьеры, в которых гуманизм и комфорт победили коммерческую тесноту.
Роже Годино вышел из прямого управления проектом в 1989 году, когда наступила эпоха глобализации и на рынок зашли корпорации уровня CDA. Но он не ушел на покой: Годино стал советником премьер-министра Мишеля Рокара, участвовал в разработке программы RMI (минимального дохода), возглавлял национальное агентство по туризму и участвовал в создании курортов в Болгарии (Боровец) и Чили (Валье-Невадо). Роже Годино скончался 18 сентября 2019 года в возрасте 89 лет, не дожив несколько месяцев до празднования 50-летия Лез-Арка. Но спустя три месяца, на рождественские праздники, на склонах Арк 1600 прошла масштабная церемония в его честь: так курорт отметил свое 50-летие и попрощался с человеком, который превратил мечту пастухов в мировой бренд.
P.S. Когда я после возвращения стал читать про историю Лез-Арка, то узнал, что местный офис по туризму организует специальные архитектурные экскурсии. Можно послушать рассказы про историю курорта, посмотреть знаменитые здания и даже интерьеры. Так что будете в Лез-Арке — воспользуйтесь этой уникальной возможностью.
И, возможно, кто-то обратил внимание, что я не рассказал про Лез-Арк 1950. Это не случайно. Просто это совсем другая история.