- Слушай, она тяжелая что ли? Не пойму я, вроде быстрая такая была, сильная, я сейчас еле ноги тянет.
Алюша подняла глаза на Шукар. Та всматривалась в фигуру Матрены, которая несла воду с колодца, тяжело ступая по весенней размякшей земле. Она и правда шла не так, как обычно, то ли болела чем, то ли еще что случилось. Алюша тоже выглядела постаревшей, да не просто, а очень сильно, вроде прошло не десять лет, а все тридцать.
- Не знаю, Шукар. Там у нас время по другому идет, медленнее. Раза в два, может. Осталась бы там, так другой еще была, а этих подпитывают там всяким, на них надежды. Я тоже…
Алюша с трудом встала, добралась по скользкой глине до крыльца, оперлась о перила.
- По мне-то видишь, хоть? Я уж старуха, а мне лет не так много ведь. Помру скоро.
Шукар махнула на подругу рукой, подошла, обняла ее.
- Ты мне брось. Клавка у тебя, дите ее. Коль подобрала девку, так за нее ответ держи. И за нее, и за девчушку ейную, она прямо красота писаная растет, таких и не было у нас. Помрет она…
Алюша выбралась из объятий, потерла онемевшую щеку, какой день немела, хоть плачь.
- Девчушку есть кому хранить, у нее хранящая есть. Как бы и правда та хранящая не родила у нас тут. Ишь, тащится.
Матрена, как будто услышала - обернулась, поставила ведра, приложила ладонь козырьком к глазам. Но ничего не высмотрела, поплелась дальше.
- Ослабеет хранящая, всякое может быть. Нельзя ей родить давать. Шукар… Ты слышишь?
Шукар так и застыла столбом. Уставилась на подругу, как будто впервые ее увидела, покрутила пальцем у виска, сплюнула.
- И правда ты одурела. Юродивая и есть. Ты чего несешь-то, ты чего от меня требуешь?
Алюша вдруг, как будто воспряла. Выпрямилась пружиной, сверкнула глазами, зашипела, как стая бешеных кошек
- Сама ты. Давай, зайди. Разговор есть…
Шукар не хотела было и в дом идти, но как будто потащило ее. Зашла, скинула калоши, разместилась на лавке, положила тяжелые морщинистые руки на колени. А Алюша как будто и правда стала молодой - выпрямилась, ходила по комнате, упруго подрагивая плечами, пружинила сильным телом, даже морщины исчезли, как будто кожа светилась у нее
- Вот эти дети - Клавкина да Настина (Настю, кстати, Вирин зовут, если ты не знала) - это не просто дети, Шукар. Это дети, в которых соединилось прошлое и будущее, это светочи. Именно они, соединясь между собой, произведут потомство, которое изменит ход истории, И именно этого боится сейчас высшая. И именно это она хочет предотвратить.
Шукар смотрела на юродивую, не понимая ничего. Та уже много раз пыталась говорить с ней на эту тему, но Шукар увиливала, как будто боялась этих знаний. А вот сейчас уйти не получалось.
- И что? Я то тут причем? Матрена? У нее только жизнь началась, потрепало бабенку…
Алюша всплеснула руками, глаза у нее горели, как у хищницы, Шукар даже страшно стало
- Матрена… Матрена… Дура ты, хоть и старая. Матрена (Мати ее зовут) она оттуда. Она хранящая - ее дело оберегать светочей (господи, слово какое глупое, как тебе сказать еще, что бы ты поняла). И если она станет слабой, то детей уберут, я почти уверена, что там готовят киллера, он здесь будет скоро. Ты поняла?
Шукар сидела, как истукан. Их всего этого она поняла только одно - эта юродивая ведьма заставляет ее дать Матрене средство, чтобы убрать ее дитя.
- Нет! Мне плевать на ваше будущее, на ваших детей, и на всех, кто у вас там живет. Я здесь живу, понимаешь? А ведающая, мое дело жизни спасать. А не убивать. Доходит это до твоей уродливой башки?
Алюша сникла… Она опустилась на лавку, странная ее молодость вдруг стала испаряться на глазах, как весенний утренний туман, и через минуту перед Шукар снова сидела вдруг резко постаревшая юродивая, слабая и беспомощная.
- Ну, ладно. Я сама. А ты сейчас знаешь что делаешь? Вот этим своим тараканьим упрямством ты обрекаешь на столетние муки тысячи детей. Ни в чем не виноватых. На страшные муки. И если то, что мы наметили для их спасения не случится - в этом будет твоя вина…
…
Игнат сидел около кровати и смотрел, как спит Матрена… В последнее время его жена вдруг сдала, ослабела как будто, в ней пропала та хищная и мощная грация, которая выделяла ее из всех односельчан. Она вдруг стала почти такой, как все деревенские бабы - ходила сторожко, аккуратно переставляя ноги, по дому все делала неспешно, неловко, и все время дремала. Присядет у печки - дремлет. В цветнике покопается, убирая прошлогодние листья, сядет на лавку - дремлет. Как будто подменили бабу. И побледнела как будто, похудела - что-то опять было не так.