Вы наверняка её видели. Она гуляет по интернету, мелькает в соцсетях, иногда забирается даже в учебники литературы. Три знакомые фигуры на одном снимке из Гаспры: Лев Николаевич в темной блузе и белой шляпе, рядом — интеллигентный Антон Павлович с пенсне и позади них — Максим Горький, молодой, уверенно смотрящий в камеру. Хороший снимок, жаль, что его никогда не было. Это фотомонтаж. Ловкая, почти гениальная подделка, слепленная из двух разных фотографий. Но почему она так популярна, а нам так отчаянно хочется в неё верить?
Мы любим пересечения судеб, нам важно знать, что гении не были одинокими, а встречались, пили чай, спорили, ссорились и мирились. Что они были людьми, могли критиковать друг друга, друг с другом не соглашаться, обсуждать свои произведения вместе. Мы уже рассказывали о сложных и трогательных отношениях Толстого и Чехова. А сегодня, в день рождения Максима Горького, вспомним другую пару — Толстого и Горького. Они действительно встречались. И история эта намного сложнее и интереснее, чем любой идеальный фотомонтаж.
Заступничество
Начнём с момента, который многое объясняет в этих отношениях. Апрель 1901 года, Максим Горький арестован и заключён в одиночную камеру нижегородской тюрьмы. Причина — революционная деятельность, связи с социал-демократами. А Лев Толстой, которому уже за семьдесят, пишет гневные письма принцу Ольденбургскому и министру внутренних дел Святополк-Мирскому. Он требует освободить «даровитого, ценимого в Европе писателя». Писатель возмущен несправедливостью, его голос становится частью общественного движения, которое в итоге смогло вызволить Горького из «царского застенка».
Первая встреча: «Настоящий человек из народа»
А познакомились они за год до этого, в 1900-м. В московский дом Толстых в Хамовниках робко входит молодой писатель, имя которого только что прогремело на всю Россию. Горькому 32, Толстому — 72. «Был Горький. Очень хорошо говорили. И он мне понравился. Настоящий человек из народа», — лаконично записывает Толстой в дневнике. Он о многом расспрашивал Горького при встрече: о жизни, о странствиях, о людях, которых тот встречал. Горький потом вспоминал, что беседа напоминала экзамен, а с одним из друзей поделился такими впечатлениями от визита: «Финляндия какая-то... Ни родное, ни чужое, да и холодно».
Затем общение продолжилось в переписке, молодой писатель отправил автору «Войны и мира» благодарность за знакомство: «Рад я, что видел вас, и очень горжусь этим». Ответ был не менее благожелательным: «Мне ваше писанье понравилось, а вас я нашел лучше вашего писания. Вот какой делаю вам комплимент, достоинство которого, главное, в том, что он искренен».
И это правда, Толстой искренне восхищался тем, как Горький открыл для литературы нового героя. «Мы все знаем, что босяки — люди и братья, но знаем это теоретически; он же показал нам их во весь рост, любя их, и заразил нас этой любовью. Разговоры их неверны, преувеличены, но мы всё прощаем за то, что он расширил нашу любовь», — писал Лев Николаевич.
Их объединяла и общая боль. Когда Толстой познакомил Горького со своей статьёй «К рабочему народу» (резкой, антипомещичьей), писатель откликнулся: «Лев Николаевич... пишет статью по земельному вопросу, а! Экая силища, экое изумительное понимание запросов дня». Казалось бы, вот она — дружба. Но чем чаще они виделись (особенно в Крыму, в Гаспре, куда Толстой приехал поправлять здоровье), тем скорее росла между ними пропасть.
«Недоброе чувство, с которым борюсь»
Им было трудно понять друг друга, писатели принадлежали разным эпохам. По выражению Луначарского, Горький уже слышал «марш наступающих пролетарских батальонов», Толстой же многое в его творчестве ставил под сомнение. Об этом говорят, например, противоречивые заметки в записных книжках. С одной стороны: «Знание народа... прекрасный язык». С другой: «Совершенно произвольная, ничем не оправдываемая психология... всё больше героическая, и потом среда исключительно безнравственная». Или ещё резче: «Всё воображаемые и неестественные, огромные героические чувства и фальшь. Но талант большой». Особенно смущало Льва Николаевича отсутствие устойчивых убеждений: «Читал после обеда о Горьком. И странно, недоброе чувство к нему, с которым борюсь. Оправдываюсь тем, что он, как Ницше, вредный писатель: большое дарование и отсутствие каких бы то ни было религиозных, то есть понимающих значение жизни убеждений».
Детство Толстого и детство Пешкова
Литературный диалог писателей тем временем длится и никогда не закончится. У Толстого есть «Детство. Отрочество. Юность». У Горького — «Детство. В людях. Мои университеты». Трилогии привычно сравнивают и литературоведы-исследователи, и школьники в сочинениях. Главным отличием принято считать героя. В Николеньке Иртеньеве видится автор, маленький Лев Николаевич. В горьковском же «Детстве» фигура автора будто намеренно немного стерта, Алеша Пешков скорее проводник, а главный герой — среда, в которой он существует.
Но заметно в трилогии и то, как Горький учился у Толстого. Он тоже никогда не показывает результат чувства, его тоже интересует сам процесс, едва уловимые явления внутренней жизни, изменения характеров. У обоих писателей мы находим историю роста человеческого сознания. Как ребёнок превращается в личность, как растет в нем мысль, как он нравственно определяется. Просто задачи, эстетические взгляды и убеждения у художников разные.
Они так и не поняли друг друга до конца. Толстой считал Горького «вредным», хоть и талантливым. Горький чувствовал в Толстом «мысли, которых он боится». Но они и не обязаны были понимать друг друга. Гении редко сходятся — даже если нам так хочется посадить их рядом на фото.
И всё же одна общая фотография у них была, её сделала Софья Андреевна в Ясной Поляне. На снимке — два писателя, говорившие с Россией на разных языках. И, может быть, в этом и есть наша задача: не придумывать удобные фото, а всматриваться в настоящие. Понимать обоих — дело уже читателя.