— Я тебя последний раз спрашиваю: ты с ней или со мной?
Костя стоял в прихожей у матери, не раздеваясь. Куртку не снял, ботинки не расшнуровал. Тамара Ивановна загораживала коридор, как загораживала всё, что казалось ей угрозой.
— Мам, ты понимаешь, что спрашиваешь?
— Прекрасно понимаю. Выбирай.
Тамара Ивановна в шестьдесят один год жила так, будто всю жизнь шла по минному полю и привыкла.
Муж ушёл, когда Косте было четыре. Не к другой — просто уехал на заработки в Тюмень и не вернулся. Алименты приходили два года, потом перестали.
Соседка Валентина как-то спросила:
— Тамар, а ты искать его не пробовала?
— Чего его искать? — отмахнулась Тамара Ивановна. — Если человек ушёл, значит, не нужен был. А я не собачка — бегать за кем-то.
Работала диспетчером в управляющей компании, по вечерам мыла полы в офисном центре. Мать помогала с Костей, пока могла. Потом слегла — рассеянный склероз. Четыре года на кровати.
— Тамарочка, ты бы отдохнула, — шептала мать, когда дочь в пятый раз за ночь переворачивала её.
— Отдохну на пенсии.
Когда мать умерла, Косте было четырнадцать. Тамара Ивановна вышла из морга, села на лавочку и десять минут смотрела на голубей. Потом достала телефон:
— Завтра выйду, сегодня отгул.
Вот и вся скорбь, которую она себе позволила.
К шестидесяти одному — однушка, пенсия, сын-инженер. Костя единственное, что получилось правильно. Вырос спокойный, работящий, не пьёт.
— Мам, познакомься.
Декабрь, воскресенье. Костя привёз Марину без предупреждения — просто позвонил из машины и сказал: «Мы через десять минут будем».
Тамара Ивановна едва успела убрать с кухонного стола газеты и вытащить из холодильника нарезку.
Марина вошла — и Тамара Ивановна увидела всё сразу. Невысокая, русые волосы собраны в хвост, серые глаза. Левая нога ступает не так — чуть жёстче, чуть осторожнее.
— Здравствуйте, Тамара Ивановна, — Марина протянула пакет. — Это вам, зефир. Костя сказал, любите.
— Здравствуй, — Тамара Ивановна взяла пакет и уставилась на ногу.
Марина заметила. Не могла не заметить — она привыкла замечать такие взгляды. Но не сказала ничего. Прошла к столу, села, спину держала прямо.
— Нога, — сказала Тамара Ивановна. Не спросила — констатировала.
— Протез ниже колена, — ответила Марина. — ДТП, девять лет назад. Вторая группа.
Костя смотрел на мать. Тамара Ивановна смотрела на Марину. Потом кивнула и пошла ставить чайник.
За чаем говорили о погоде, о пробках, о том, что в доме напротив открыли новую «Пятёрочку». Тамара Ивановна задавала вопросы — где работаешь, где живёшь, родители кто. Марина отвечала коротко: бухгалтер, снимает однушку, родители в Калуге, отец на пенсии, мать — фельдшер.
Ни слова о ноге больше сказано не было.
Когда Марина вышла в туалет, Тамара Ивановна повернулась к сыну:
— Ты знал и не предупредил.
— А что бы изменилось?
— Я бы подготовилась.
— К чему? — спросил Костя. Тихо, без вызова.
Тамара Ивановна не нашлась.
Через неделю она позвонила сестре Людмиле в Саратов — рассказать, посоветоваться, получить поддержку. Людмила ахнула, но не так, как хотелось. Сказала: «У соседки моей зять без руки, с Чечни, нормально живут». Тамара Ивановна разозлилась и бросила: «Это мужик. А баба без ноги — обуза». Людмила промолчала.
С Костей поговорила в тот же вечер. Он слушал, не перебивая. Потом сказал:
— Мам, ампутация после травмы — это не болезнь. Не прогрессирует. Она ходит, работает, водит машину. У неё нет проблем со здоровьем, кроме протеза.
— Сегодня нет. А завтра?
— А завтра — как у всех. Ты тоже можешь заболеть. Я могу. Никто не застрахован.
— Не надо мне эту демагогию, — отрезала Тамара Ивановна. — Я конкретно спрашиваю: ты её жалеешь или любишь?
Костя посмотрел на мать. Долго.
— Мам, если бы я её жалел, я бы ей помогал. А я хочу с ней жить.
Тамара Ивановна махнула рукой и ушла на кухню. Разговор был окончен. Но война — нет.
Она начала звонить каждый день. Не скандалить — капать. Тамара Ивановна умела не повышать голос и при этом выедать нервы до кости. «Костя, ты потом не жалуйся. Я предупреждала», — или: «Я Валентине рассказала, она говорит — подумай, девок здоровых навалом». Один раз даже позвала к себе на чай Костину одноклассницу — симпатичную, разведённую. Костя приехал, увидел, посидел двадцать минут и уехал. Вечером сказал: «Мам, если ещё раз — перестану заходить». Тамара Ивановна бросила трубку.
В феврале Костя пропустил два воскресных звонка. Тамара Ивановна три дня терпела, потом набрала сама.
— Ты что, забыл, что у тебя мать есть?
— Нет, мам. Просто устал слушать про ногу.
— Я ни слова не сказала!
— Ты и не говоришь. Ты вздыхаешь. Это хуже.
Тамара Ивановна замолчала. Потому что это была правда.
В марте Костя сказал:
— Мы подали заявление. Свадьба в апреле.
Тамара Ивановна долго молчала. Потом спросила:
— Ты точно уверен?
— Да.
— Тогда я не приду.
— Мам.
— Не приду, и не проси.
Костя не просил.
Свадьбу сыграли тихо — ресторан, пятнадцать человек. Людмила прилетела из Саратова, выложила фотографии. Позвонила Тамаре Ивановне:
— Красивая. И Костя светился. Зря ты не пришла, Тамар.
— Люда, отстань.
Тамара Ивановна положила трубку, легла на диван и проплакала два часа. Не от злости — от бессилия. Впервые в жизни она ничего не могла сделать. Ни запретить, ни уговорить, ни поправить. Сын ушёл.
Четыре месяца тишины. Костя звонил каждое воскресенье — она не брала. Писал сообщения — не читала. Один раз приехал, стоял под дверью.
— Мам. Открой. Мам.
Она стояла с той стороны, прижав ладонь к двери. Не открыла.
Соседка Валентина заходила через день — за солью, за содой, за спичками. На самом деле — проверить, жива ли Тамара Ивановна.
— Тамар, ну ты хоть ешь? Ты серая вся.
— Ем.
— А Костя-то звонит?
— Звонит.
— А ты?
— Валь, я чай допью, можно?
Валентина вздохнула и ушла.
Ночами Тамара Ивановна не спала. Вспоминала мать — четыре года на кровати, памперсы, запах лекарств. Как та плакала от стыда, а Тамара отвечала: «Не реви, мне не тяжело». Врала.
Но мать была больна. По-настоящему.
А Марина — ходит. Работает. Водит машину.
— Так в чём тогда дело? — спросила себя Тамара Ивановна вслух, сидя ночью на кухне. И сама испугалась ответа: может, дело не в ноге. Может, дело в том, что сын впервые решил без неё.
В августе позвонила Людмила.
— Тамар, ты когда сына видела последний раз?
— Не твоё дело.
— Моё. Потому что он мне звонит. Каждую неделю. Спрашивает, как ты. Я вру, что нормально. А ты — не нормально. Ты в четырёх стенах гниёшь.
— Люда, не лезь.
— Я лезу, потому что ты дура. Тебе шестьдесят один год, у тебя один сын, и ты его теряешь. Не из-за невестки — из-за своей гордости.
Тамара Ивановна хотела бросить трубку. Не бросила.
— Я его четыре года с матерью на руках таскала, — тихо сказала она. — Я знаю, что такое больной человек.
— Тамар, у девочки нет ноги. Она не лежачая. Ты путаешь.
— Я не путаю.
— Путаешь. Ты боишься, что он окажется в твоей ситуации. А он не окажется. Ты боишься за себя, а думаешь, что за него.
— Люда, ты психолог, что ли?
— Я — сестра. И я тебе говорю: позвони ему. Или ты его потеряешь. Насовсем.
Тамара Ивановна не позвонила.
Позвонила Марина. Ей. Напрямую.
— Тамара Ивановна, это Марина. Не вешайте трубку. Одну минуту.
Тамара Ивановна не повесила. От неожиданности.
— Костя не знает, что я звоню. Он бы не разрешил.
— И правильно бы не разрешил, — сказала Тамара Ивановна.
— Он без вас плохо. Не покажет, но я вижу.
— Пусть звонит. Я трубку возьму.
— Он звонит. Каждое воскресенье. Вы не берёте.
Тамара Ивановна прикусила губу.
— Вы боитесь, — сказала Марина. — Ваша мама болела, и вы знаете, каково это. Думаете, Костю ждёт то же самое.
— Ты откуда знаешь про мать?
— Костя рассказал.
— Вот и зря рассказал.
— Тамара Ивановна, я — не ваша мама. У меня нет ноги, но я не лежачая. Работаю, вожу машину, плачу за квартиру.
— Это сейчас. А через десять лет?
— А через десять лет — не знаю. Как и никто не знает. Но я не прошу вас меня любить. Я прошу — не отнимайте у Кости мать.
Тамара Ивановна молчала.
— Приезжайте к нам. Или мы приедем.
— Я подумаю, — сказала Тамара Ивановна и повесила трубку.
Она думала неделю. Потом позвонила Косте.
— Приезжай в воскресенье. Один.
Он приехал. Сел на кухне. Тамара Ивановна поставила перед ним тарелку с борщом.
— Ешь.
— Мам...
— Сначала ешь. Потом поговорим.
Костя ел. Тамара Ивановна сидела напротив и смотрела на него. Он похудел. Под глазами тени. Рубашка глаженая — это Марина, наверное.
— Она тебе звонила, — сказал Костя. Не спросил — понял.
— Звонила.
— Я ей говорил — не надо.
— Характер у неё есть, — вырвалось у Тамары Ивановны. И добавила: — Для безногой — много себе позволяет.
Костя отодвинул тарелку.
— Мам.
— Сиди. Ешь, я сказала, — Тамара Ивановна опустила глаза. — Это я так... по привычке.
Длинная тишина. Часы на стене тикали. Холодильник гудел.
— Мам, ты помнишь, как бабушку мыла? — вдруг спросил Костя.
— К чему ты?
— Я помню. Мне десять было, а я помню. Ты её на руках таскала. И плакала на кухне, когда думала, что я сплю.
Тамара Ивановна отвернулась.
— Мам, Марина — не бабушка. Она здоровая. У неё нет ноги, но всё остальное — есть. Она сама за собой ходит, сама зарабатывает, сама живёт. Я не буду её таскать на руках. Мне не надо будет плакать на кухне.
— Ты откуда знаешь, что не надо будет? — голос Тамары Ивановны дрогнул.
— Не знаю. Как и ты не знала, когда за отца выходила. Никто не знает. Но я выбрал — и я не жалею.
Тамара Ивановна долго молчала. Потом сказала:
— В следующее воскресенье привези её. Я пирог поставлю.
Марина приехала в воскресенье. Вошла, протянула пакет:
— Зефир.
— Опять зефир, — буркнула Тамара Ивановна. — Хватит уже, у меня от него зубы сводит.
Марина усмехнулась. Первый раз при свекрови — не вежливо улыбнулась, а усмехнулась.
За столом Тамара Ивановна рассматривала невестку. Та ела пирог и не подлизывалась.
— Вкусный, — сказала Марина. — Тесто дрожжевое?
— Дрожжевое. Рецепт бабкин ещё. Три часа поднимается, зато мягкий.
— У меня мама тоже с капустой делает, но на кефире. Быстрее, но не то.
— На кефире — это не пирог, — отрезала Тамара Ивановна. — Это лепёшка.
Костя покосился на мать — ждал подвоха. Но Тамара Ивановна просто ела.
— А работа-то как? — спросила она вдруг.
— Ревизия замучила, — вздохнула Марина. — Полгода подряд проверки. Я уже все акты во сне вижу.
— А ты что же, сидя работаешь? — спросила Тамара Ивановна.
— Бухгалтер, Тамара Ивановна. Работа сидячая. Нога тут ни при чём.
— А по дому?
— По дому — нормально. Протез хороший, немецкий, по квоте получила. Хромаю, но хожу. Полы мою, готовлю. На каблуках не бегаю, но мне и до ноги на каблуках не бегалось.
Костя хмыкнул.
— Это правда, — подтвердил он. — Она в кедах и до аварии ходила.
Тамара Ивановна хотела сказать что-то ещё, но промолчала. Что-то менялось — медленно, тяжело, со скрипом. Как дверь, которую долго не открывали.
Она не стала идеальной свекровью. Это было бы враньём.
Через месяц, когда приехала к ним в гости, увидела, что Марина моет пол. Стоя на коленях, потому что со шваброй ей неудобно — протез не даёт нормально нагибаться.
— Встань, — сказала Тамара Ивановна. — Дай сюда тряпку.
— Тамара Ивановна, я справляюсь.
— Я вижу, как ты справляешься. На коленках ползаешь. Дай тряпку.
Марина выпрямилась. Лицо у неё дёрнулось — быстро, на секунду.
— Я ползаю, потому что мне так удобнее. Не потому что не могу иначе.
— Да хоть на голове стой. Тряпку дай.
Марина отдала тряпку. И вышла из комнаты. Костя нашёл её на балконе — она стояла, вцепившись в перила, и молчала.
— Ты чего?
— Ничего. Привыкаю.
— К маме?
— К тому, что она смотрит на меня как на калеку. Я девять лет живу с протезом. Девять лет мою полы, езжу на работу, хожу в магазин. А она заходит — и я опять инвалидка.
Костя помолчал.
— Она не со зла. Она так про заботу понимает.
— Я знаю. Но мне от этого не легче.
Вот в этот момент Костя впервые подумал: а что, если мать права — не в том, что Марина «не такая», а в том, что будет трудно? Не из-за ноги — из-за того, что две упрямые женщины никогда до конца не договорятся.
И тут же ответил себе: а кто обещал, что будет легко?
Через полгода Марина забеременела. Тамара Ивановна узнала от Кости по телефону. Помолчала. Потом спросила:
— А рожать-то как? С протезом?
— Мам, рожают не ногами.
— Не остри. Я серьёзно.
— Наблюдается в ЦПСиР, ортопед дал заключение — противопоказаний нет. Ампутация ниже колена после травмы на беременность и роды не влияет.
— А если что-то пойдёт не так?
— Мам, это с любой женщиной может быть.
— С любой — да. Но не с любой есть дополнительный риск.
Костя промолчал. Потому что мать была частично права, и они оба это знали.
Мишка родился в мае. Три пятьсот, здоровый. Роды естественные, без осложнений.
Тамара Ивановна приехала в роддом на следующий день. Стояла в коридоре с пакетом — там были пелёнки, ползунки и пачка зефира.
— Для Марины, — сказала она Косте. — Только не говори, что я зефир опять...
— Не скажу.
Когда Марину выписали, Тамара Ивановна уже ждала в их квартире. Убралась, наварила бульона. Марина вошла, увидела порядок, открыла рот — и заплакала. Молча, без звука. Просто стояла в дверях с ребёнком и плакала.
Тамара Ивановна забрала у неё Мишку.
— Хватит сырость разводить. Иди ложись.
Марина ушла в комнату. Тамара Ивановна стояла с внуком на руках и разглядывала его — пальцы, нос, уши. Всё на месте.
— Нормальный, — сказала она вслух.
И впервые за год это слово не кольнуло.
Они так и не стали подругами.
Тамара Ивановна приезжала по субботам, помогала с Мишкой. Варила борщ, мыла посуду. Но язык — язык жил своей жизнью.
— Ну, другие бабы с детьми и в парк, и на площадку бегом, а ты... — начинала она и тут же осекалась.
Марина научилась отвечать коротко:
— Тамара Ивановна, я с ним и в парк хожу, и на площадку. Медленнее — да. Но хожу.
— Ладно, ладно. Я не то имела в виду.
— А что имели?
— Ничего. Помешай кашу, убежит.
Однажды соседка Валентина зашла к Тамаре Ивановне за солью и, как водится, присела поболтать.
— Тамар, а невестка-то твоя — это правда, что она... ну... инвалидка?
Тамара Ивановна посмотрела на Валентину.
— Правда.
— Ой, бедный Костя.
— Валь, ты свою невестку когда видела? Она тебе за четыре года ни разу кастрюлю борща не сварила. А моя — каждую субботу ребёнка привозит. И обед готовит. И мужа одевает так, что люди оборачиваются.
— Ну, ты прям защищаешь её, — опешила Валентина.
— Не защищаю. Констатирую.
Валентина ушла. Тамара Ивановна постояла у окна. На подоконнике стояла фотография: Костя, Марина, Мишка на руках. Костя улыбается, Марина щурится от солнца. Нога не видна — она в джинсах.
Тамара Ивановна повернула рамку чуть ровнее и пошла на кухню ставить тесто. В субботу пирог нужен побольше — Мишка на пирог с капустой набрасывается так, что за ушами трещит. Весь в отца. И в бабку.
А нога... нога — дело десятое. Хотя рассказывать об этом соседкам Тамара Ивановна по-прежнему не собиралась. Есть вещи, которые понимаешь сам, но вслух — рано.
Может, потом.