— Дай ключи, я хоть цветы полью, — сказала Вика после моей операции. Стояла у двери с контейнером куриного бульона и таким лицом, будто сейчас ей должны вручить грамоту за милосердие.
Я держалась за ручку и старалась не морщиться. Тянуло правый бок, под футболкой зудели три маленьких прокола после лапароскопии, в голове после больницы всё ещё шумело. Я только вернулась домой и хотела одного: лечь, укрыться пледом и никого не видеть хотя бы до вечера.
— Я же всё равно мимо тебя к салону езжу, — продолжила она. — У тебя двадцать три горшка. Фикусы, монстера, эти твои белые лилии. Что им, сохнуть?
Цветы у меня уже давно были на автополиве, но объяснять это Вике не хотелось. Она стояла на пороге с таким старательным участием, что спорить с ней сейчас означало бы ещё минут десять слушать, какая я неблагодарная и как она хотела помочь.
В одной руке у неё был контейнер, в другой — пакет с батоном и яблоками. Волосы уложены, губы подкрашены, ногти идеальные. Не подруга — образцовая выездная забота.
Я посмотрела на её серьги. В такие минуты мне всегда было легче смотреть не в глаза, а куда-то мимо. В глазах у Вики вечно читалось одно и то же: она уже решила за тебя, что ты скажешь «спасибо».
— Я подумаю, — ответила я.
— Да что тут думать? Ты же к маме уедешь на несколько дней, сама говорила. Я зайду два раза, ну три. Цветы, почта, всё такое. Я же не чужая.
Вот эта её фраза — «я же не чужая» — всегда звучала так, будто ей выдали право входить без стука.
Она ещё немного постояла на пороге, успела сказать, что после наркоза люди забывчивые, что ей совсем не сложно и что мне повезло иметь рядом такого человека. Потом сунула мне контейнер с бульоном, чмокнула воздух возле щеки и ушла.
Я закрыла дверь, дошла до кухни, поставила контейнер на стол и села. Телефон коротко пикнул. У камеры у двери пришло уведомление: обнаружено движение.
Камеру я поставила ещё в ноябре, когда курьер дважды оставил посылки не у той квартиры. Обычная дверь с глазком, рядом маленький блок — пишет видео, пишет звук. Вика про неё знала. По крайней мере, должна была помнить.
Я открыла запись.
Сначала там было всё то, что я только что слышала: бульон, цветы, «я же не чужая». Потом щёлкнул лифт, Вика отошла на площадку, и голос у неё сразу изменился. Стал не заботливый — обычный. Домашний.
— Не дала пока, — сказала она кому-то, кажется, записывала голосовое. — Но дожму. Она сейчас на таблетках, ватная вся. Максимум завтра сама напишет. Скажу, что без меня цветы пропадут.
Пауза. Шорох пакета.
— Да на неделю всего. Что ты начинаешь? Лида всё равно у матери будет. Перекантуются у неё, пока с квартирой не решат. Цветы — это повод, не более.
Я не заплакала. У меня вообще внутри стало очень тихо.
Я сидела на кухне и слушала, как женщина, с которой мы дружили девять лет, спокойно обсуждает, как поселит в мою квартиру своего сына Артёма с его девушкой. Пока я после операции буду лежать у мамы за городом и думать, что кто-то заходит «полить фикусы».
Запись длилась меньше минуты.
Я прослушала её три раза подряд. На четвёртом только заметила, как сильно сжала край стола: пальцы побелели, а бок дёрнуло так, что пришлось медленно выдохнуть.
Самое мерзкое было даже не то, что она решила сунуть в мою квартиру двух взрослых людей без спроса. Мерзким был тон. Спокойный, деловой. Как будто моя квартира — это не мой дом, а запасной вариант на случай её семейных неудобств. Как будто за эти годы я сама приучила её к мысли, что у меня можно. Главное — зайти правильно. С бульоном. С жалостью. С фразой «я же не чужая».
Если честно, началось это не в день операции. И не в тот момент, когда Вика попросила ключи.
Началось гораздо раньше. Наверное, в первый раз, когда я решила, что неудобно отказывать.
Мы познакомились в 2017 году в рекламном агентстве. Вика была администратором, я писала тексты для интернет-магазинов и вечно таскала с собой ноутбук. Она умела понравиться очень быстро. Запоминала, кто что любит, кому когда сделать комплимент, у кого попросить совет так, чтобы человек сразу почувствовал себя нужным.
На корпоративах Вика была центром комнаты. В офисе — вечным мотором. На её фоне я казалась тихой и удобной. Такой, о которую никто не спотыкается.
Первые пару лет всё шло ровно: кофе, переписка, редкие пятничные посиделки. Потом я развелась. Это было в 2022 году. Тринадцать лет брака, суд, четыре коробки его вещей и полгода тишины в квартире, от которой по вечерам звенело в ушах.
Вот тогда Вика и начала появляться чаще.
Сначала будто случайно.
— Я рядом была, думаю, забегу на чай на пятнадцать минут.
Пятнадцать минут у Вики почти всегда превращались в полтора часа. За несколько месяцев она пришла без предупреждения больше десяти раз. Я потом даже считала — не потому, что любила считать, а потому что злилась на себя: каждый раз открывала.
Она входила с одним и тем же выражением милой неожиданности, ставила сумку в прихожей так уверенно, будто бывала тут через день, и начинала:
— У тебя дома так спокойно. Я у тебя отдыхаю.
Отдыхала она с размахом. Сначала чай. Потом: «Ой, можно я руки помою?» Потом: «Ой, у тебя этот крем ещё есть?» Потом: «Я тут посижу немного, мне до записи сорок минут».
Однажды она пришла в шесть вечера «на полчасика», а ушла после девяти, потому что поссорилась с мужчиной и ей нужно было «выговориться в нормальном месте, а не в машине».
Почему-то нормальное место у неё всегда находилось у меня.
К тому времени я уже работала из дома. Брала по несколько заказов в неделю, и каждые сорок минут чужого присутствия били не только по нервам, но и по деньгам. Один сорванный дедлайн — минус хороший заказ. Два перенесённых созвона — и тебя уже не считают надёжной.
Но Вика подавала всё так, будто ещё и одолжение мне делает.
— Тебе полезно, Лид. Нельзя всё время одной. Совсем в себя уйдёшь.
Сказать ей прямо: «Не приходи без предупреждения» — у меня почему-то не поворачивался язык. Казалось, это грубо. После развода я и так наслушалась, что стала резкой, холодной, закрытой. И я терпела.
Потом границы поехали дальше.
Вика начала не только приходить, но и пользоваться.
— Дай на пару дней отпариватель, платье мятое.
Отпариватель вернулся почти через две недели — с треснувшей насадкой.
— Одолжи кольцевую лампу, Артёму фото сделать.
Лампа приехала обратно ещё позже, вся в тоналке и с погнутой стойкой.
— Можно я сумку твою возьму? У меня под пальто ничего приличного.
Сумка вернулась с пятном от помады внутри и без брелока, который мне сестра из Калининграда привозила.
За год таких «пары дней» набралось слишком много. Что-то пришлось чинить за свои деньги, что-то возвращалось только после напоминаний, одну вещь я просто выбросила. И дело было даже не в сумме, а в её лице, когда я осторожно спрашивала, где моё.
— Ой, ну не чужие же люди, Лид. Ты как бухгалтерша, честное слово.
В её устах «бухгалтерша» звучало как упрёк. Будто человеку должно быть стыдно за то, что он помнит, где его вещи.
И при этом Вика любила рассказывать всем, какая я замечательная.
— Лида — золотой человек. На неё можно положиться.
У Вики это значило одно: на меня можно переложить всё, что самой сейчас неудобно нести.
Следующий круг пошёл уже про дом. Не про вещи — про пространство.
У Вики сын Артём. В 2024 году ему исполнилось восемнадцать, и он поступил в колледж на другом конце города. Парень не хамский, но расхлябанный. Куртку бросит где стоял, кружку до раковины не донесёт, холодильник откроет с таким видом, будто еда там появляется сама.
Однажды Вика позвонила днём:
— Лид, выручи. Артём между парами. Пусть у тебя посидит до семи. У меня запись, бывший в разъездах, а на улице холодно.
До семи он просидел только в первый раз. Во второй — до десяти. В третий пришёл уже не один, а с девушкой. Они заказали пиццу, ели у меня на кухне, что-то смотрели на телефоне без наушников, а я в соседней комнате пыталась сдавать длинный текст в срок.
Когда я вышла ближе к одиннадцати и спросила, долго ли они ещё, Артём удивился так искренне, будто это не моя квартира.
— Мы уже всё, тёть Лид.
Тёть Лид.
Ему было восемнадцать с небольшим. Ксюше — кажется, семнадцать. На столе остались коробки, стаканы и крошки. Они ушли, даже не спросив, можно ли им вообще было тут сидеть.
Я написала Вике: «Больше так не делай. Я работаю дома».
Она перезвонила почти сразу.
— Ты серьёзно сейчас из-за детей?
— Я не из-за детей. Я устала.
— Они тебе что, квартиру разнесли?
— Нет.
— Ну и всё тогда. Не будь деревянной, Лида.
Вот это её «деревянной» кольнуло меня тогда сильнее всего. Не наглой была она. Не бесцеремонным был её сын. Деревянной оказалась я — за то, что хотела, чтобы в мой дом сначала спрашивали разрешения.
Я почти сказала ей тогда: «Ты переходишь границы». Почти. Но Вика мгновенно ушла в обиду:
— Я одна ребёнка тянула, крутилась как могла. Мне бы кто в своё время помогал, я бы спасибо сказала, а не минуты считала.
После таких разговоров я неизменно чувствовала себя мелочной. Хотя считала не минуты — считала, сколько раз моё «ну ладно» превращалось у неё в право.
К весне 2025 года Вика пошла ещё дальше. Она стала распоряжаться моим адресом.
Сначала это были курьеры.
— Я у тебя косметику оставлю, ладно? Мне некогда домой заезжать.
Потом коробки с какими-то банками для салона.
Потом пакет с платьем.
Потом: «Лид, к тебе заедет человек, заберёт папку, я ему уже подъезд скинула».
Однажды утром я вышла с мусором и увидела у своей двери незнакомую девицу с чемоданом.
— Здравствуйте, — сказала она. — Я к Лиде. Я Таня, Викина двоюродная сестра из Твери. Мне сказали, у вас можно переночевать перед экзаменом.
Я так и стояла с пакетом в руке и смотрела на неё.
Вика сообщила мне об этом не заранее, а уже потом, сообщением: «Лид, не убей, Таня на одну ночь, у меня дома сантехники, всё вверх дном. Ты же выручишь?»
Одна ночь превратилась в четыре. То консультацию перенесли, то с билетами что-то не вышло, то ещё какая-то ерунда. Девочка вела себя тихо, ничего не скажу. Но она мылась моими полотенцами, пила мой чай, сидела у меня на кухне в халате, а я каждый вечер ловила себя на одной и той же мысли: почему мне снова неудобно выставить чужого человека из собственной квартиры?
Через месяц на дне рождения общей знакомой Вика, смеясь, сказала при всех:
— У Лиды квартира вообще как швейцарский нож. И переночевать можно, и вещи оставить, и душ принять, если жизнь прижала.
Все засмеялись.
Я тоже улыбнулась.
И вот за эту улыбку мне до сих пор стыдно. Потому что после таких улыбок люди решают, что всё нормально. Что можно и дальше.
Тогда же я впервые заметила ещё одну вещь: Вика любила делать мою уступчивость публичной. Не просто пользоваться мной, а как будто закреплять это при свидетелях. Чтобы если я когда-нибудь взбрыкну, это выглядело не как защита своих границ, а как внезапный каприз.
— Лида у нас добрая, — говорила она. — Хотя с виду не скажешь.
Вид у меня, видимо, всегда был какой-то не тот.
Про операцию я сказала ей за две недели до госпитализации. Зря, конечно, но тогда это не казалось опасной информацией. Обычная лапароскопия, удаление желчного, ничего героического. Пару дней стационара, потом щадящий режим, диета, никаких тяжестей.
Мама сразу сказала:
— Поедешь ко мне хотя бы на неделю. Полежишь спокойно, я бульон сварю.
Мне и самой эта идея показалась спасением. У мамы тишина, мартовский воздух, никто не ломится в дверь.
Как только Вика услышала слово «операция», в ней будто щёлкнул какой-то внутренний тумблер. Она стала звонить чаще, чем обычно. Уточняла дату, время, кто отвезёт, кто встретит, когда выпишут, на сколько дней я уеду к маме. А потом как бы между делом спросила:
— А цветы куда денешь?
— Никуда.
— А почта?
— Полежит.
— А вдруг что важное придёт?
— Ничего не случится.
— У тебя же второй комплект ключей есть?
Вот тут меня и царапнуло.
— Есть. И что?
— Да ничего. Просто спрашиваю.
Тон у неё в этот момент изменился. Стал не участливый, а какой-то хозяйственный. Будто она уже примеряла, как всем этим можно распорядиться.
За три дня до операции Вика прислала голосовое:
— Я Артёму сказала: если что, он тебе пакеты поможет донести. Он всё равно сейчас свободный. У тебя же в маленькой комнате диван раскладывается?
Я переслушала это сообщение дважды.
И вот тут мне по-настоящему стало не по себе.
Она не просила в лоб. Не говорила: пусти их пожить. Она двигалась маленькими пробными шагами, проверяя, где я опять промолчу.
Я ответила коротко:
— Не надо. Сама справлюсь.
Она тут же перезвонила.
— Ой, да я просто спросила. Ты чего сразу?
Вот это её «ты чего сразу» было любимым приёмом. Сначала человек влезает на твою территорию, потом ты пытаешься его остановить — и уже ты выходишь странной. Резкой. Подозрительной.
Операцию я перенесла нормально, если это слово вообще подходит к состоянию, когда ты еле натягиваешь носки и даже чайник кажется лишним усилием. Из больницы я вернулась в одну мартовскую пятницу. Мама должна была забрать меня к себе в воскресенье: субботу я хотела переждать дома, собрать лекарства, зарядки, пижаму, мелочи для дачи.
Вика узнала, что один день я буду дома одна.
И пришла с бульоном и просьбой про цветы.
После записи с камеры я не плакала. У меня было другое чувство. Как будто девять лет кто-то понемногу двигал мебель в моей квартире, а я только сейчас включила свет и увидела, что живу уже не совсем у себя.
Я открыла наш чат с Викой. За последние недели там было несколько десятков сообщений от неё и всего несколько — от меня. У меня короткие: «да», «нормально», «спасибо», «не нужно». У неё — поток заботы, советов и рассказов о том, как она всем говорит, что будет мне помогать.
Потом я открыла общий чат бывших коллег. Нас там двенадцать, чат называется «Девочки 7А» — по старому кабинету. И там уже висело сообщение от Вики, отправленное утром:
«Лиду сегодня выписали. Я после работы заеду, отвезу бульон, на следующей неделе буду у неё цветы поливать, а то она к маме уезжает восстанавливаться».
Под сообщением уже накидали сердечек и что-то вроде «Вика, ты золото».
Я смотрела на экран и чувствовала, как внутри поднимается очень холодное, очень ровное спокойствие.
Можно было сделать красиво. Написать ей лично: я всё слышала, ключей не дам, больше не приходи.
Можно было молча сменить замок, прекратить общение и никому ничего не объяснять.
Наверное, так и поступил бы человек более благородный. Или более осторожный.
Но у меня перед глазами стояло это «Вика, ты золото» и её голос: «Цветы — это повод, не более».
И я впервые за долгое время решила, что не буду снова сглаживать за неё углы.
Сначала я вызвала мастера и сменила личинку замка. Он приехал довольно быстро, работал минут пятнадцать, а я всё это время сидела на банкетке в прихожей и чувствовала не страх, а облегчение. Будто в доме наконец что-то встало на своё место.
Потом я обрезала запись до нужного куска и отправила в общий чат.
Одним сообщением.
«Девочки, чтобы не было недоразумений. Ключи Вике я не даю и никого в квартиру без себя не пускаю. После того как я закрыла дверь, она сказала вот это. Слушайте сами».
Чат на минуту замер.
Потом посыпалось.
«Это что сейчас было?»
«Вика, это правда?»
«Лида, серьёзно?»
«Какой ещё Артём?»
Вика влетела в чат почти сразу.
«Ты с ума сошла? Это был частный разговор!»
Я ответила, пока не передумала:
«Когда речь о моей квартире и о людях, которых туда собирались заселить без спроса, это уже не только твой разговор».
Она начала звонить. Я не взяла. Потом ещё раз. И ещё. За двадцать минут набралось больше десятка пропущенных.
Потом пришло голосовое. Она там плакала, сбивалась и злилась одновременно.
— Ты понимаешь вообще, что сделала? Ты меня перед всеми выставила! Я это сгоряча сказала! Артёму просто надо было где-то перекантоваться, я думала, ты поймёшь! Я же не воровала у тебя ничего! И вообще, камера со звуком у двери — это уже ненормально!
Вот тут я даже усмехнулась. Не «прости, я полезла не в своё». Не «я охамела». А «ты меня выставила» и «у тебя камера».
Я записала ответ.
— Вика, ты не сгоряча это сказала. Ты спокойно придумала, как распорядиться моей квартирой, пока я после операции. Не попросить, а именно распорядиться. И не надо теперь прикрываться дружбой. Девять лет знакомства не дают права решать за меня, кто будет жить у меня дома.
Она прислала одно слово:
«Мерзко».
Я посмотрела на экран и впервые за всё это время отправила то, что должна была отправить давно:
«Не приходи больше без приглашения. Никогда».
На этом всё могло закончиться, но Вика была не из тех, кто спокойно принимает отказ.
Через час мне написала Марина из чата:
«Лид, я тебя понимаю, но в общий — это, конечно, жёстко».
Через несколько минут — Света:
«Я бы тоже ключи не дала, но, может, можно было лично».
Лично.
Это слово я потом крутила в голове до вечера.
Лично я два года терпела её внезапные приходы. Лично просила не приводить ко мне сына с девушкой. Лично проглатывала её курьеров, коробки, её двоюродную сестру с чемоданом, её отпариватели, сумки и лампы. Лично я уже столько раз делала вид, что это мелочи, что сама же и научила её не воспринимать мои границы всерьёз.
Публичной эту историю сделала не я. Публичной её сделала Вика в тот момент, когда заранее раздала всем роль святой спасительницы, а меня — благодарной получательницы помощи.
И всё-таки я понимала, почему часть людей морщится. Запись со звуком. Общий чат. Удар по репутации. Это было жёстко. Не красиво. И очень прицельно.
Наверное, именно поэтому мне впервые за долгое время стало спокойно.
К вечеру Вика снова написала:
«Я подъеду. Надо поговорить».
Я ответила:
«Нет».
Минут через двадцать камера прислала уведомление. Вика стояла у двери. Уже без бульона. В пуховике, с телефонным экраном в руке, с поджатыми губами.
— Лида, открой.
Я сидела на диване и смотрела на неё через экран. Вставать мне было тяжело, но подходить к двери я даже не собиралась.
— Я знаю, что ты дома, — сказала она громче. — Это уже цирк какой-то.
Я включила микрофон камеры.
— Уходи, Вика.
Она вздрогнула, подняла голову к объективу и заметно побледнела. До неё дошло, что теперь я не только слышу, но и могу отвечать не открывая.
— Ты серьёзно? — спросила она. — Так теперь и будем?
— А как ещё, если по-хорошему ты не понимаешь?
— Я как лучше хотела!
— Нет. Ты хотела, как тебе удобнее.
И вот тут она сказала фразу, после которой у меня внутри всё окончательно встало на место.
— Ну и что такого? Ты же одна, квартира пустая. Неделю бы пожили.
Три секунды я просто смотрела на экран.
Не «у Лиды есть дом». Не «у Лиды свои правила». А «она одна, квартира пустая». Значит, можно занять. Значит, можно распорядиться. Значит, ей даже одолжение делают — заносят в её тишину чужое присутствие.
Я ответила тихо:
— Вот поэтому я особенно хорошо знаю цену своему дому. Уходи.
Она ещё постояла у двери, потом выругалась — впервые без красивой упаковки — и ушла.
Эту запись я тоже сохранила.
В воскресенье мама увезла меня к себе. По дороге я почти не разговаривала. Смотрела в окно на серый март, на остановки, на кривые вывески, на мокрый снег у обочин и думала о том, как быстро человек перестаёт казаться близким, когда ты впервые не пускаешь его туда, куда он давно привык входить без спроса.
На даче было тихо. Мама каждые несколько часов спрашивала, не тянет ли шов, подогревала суп, ворчала, когда видела у меня в руках телефон.
О Вике я рассказала ей в тот же вечер.
Мама выслушала, сняла очки и спросила:
— Тебя сейчас что больше мучает? Что она такой оказалась или что ты это при всех сделала?
Я подумала и ответила честно:
— Второе.
Мама кивнула.
— Значит, не зря сделала. Тебя не её жалко. Тебе просто самой непривычно, что ты себя вслух защитила.
Наверное, она была права. Меня мучила не жалость к Вике. Меня мучило то, что я сама себе казалась слишком жёсткой. Будто нарушила какую-то негласную приличную норму: терпеть молча, чтобы никому не было неловко.
А потом мне начали писать.
Не все, конечно. Но достаточно многие.
Ольга из чата написала: «Теперь вспомнила, как Вика мой фен “на три дня” держала почти месяц».
Марина призналась: «Она и мне как-то племянника в квартиру чуть не пристроила, я тогда промолчала».
Даже Таня, та самая двоюродная сестра из Твери, нашла меня в мессенджере и написала коротко: «Извините за тот приезд. Я не знала, что вас никто не спросил».
И тут до меня дошла неприятная вещь: со мной Вика не была каким-то исключением. Просто я оказалась самой удобной. Самой тихой. Самой подходящей на роль «не чужой».
Через несколько дней написал и Артём.
«Тёть Лид, извините за маму. Я не знал, что она без вас это решила. Мы с Ксюшей жильё нашли сами. Извините ещё раз».
И мне вдруг стало даже смешно. Потому что взрослый девятнадцатилетний парень, которого Вика всё время подавала как беспомощного ребёнка, за один вечер сделал то, ради чего она собиралась ломать мои границы: просто решил свой вопрос сам.
Значит, и без моей квартиры всё было возможно.
Просто с моей квартирой — дешевле, удобнее и привычнее.
Через неделю после той записи Вика выложила у себя в статусе что-то вроде: «Страшно не предательство врагов, а подлость подруг». Ещё через день убрала меня из всех чатов, где была администратором. Потом, как мне передали, объясняла на работе, что я «после наркоза стала не в себе» и «цепляюсь к словам».
Наверное, кого-то это и убедило.
Но меня, как ни странно, уже почти не задело.
Я впервые за долгое время почувствовала, как это вообще бывает: не оправдываться. Не доказывать, что ты имеешь право на свою дверь, на свои ключи, на тишину в собственной квартире.
Когда я через десять дней вернулась домой, цветы были живы. Все двадцать три горшка спокойно пережили моё отсутствие на автополиве, который я поставила ещё в прошлом году. Почта лежала в ящике. В квартире пахло закрытым домом и чуть-чуть пылью.
Никаких чужих тапок в прихожей. Никаких кружек в раковине. Никаких сообщений в духе «мы тут у тебя немножко».
Я медленно прошла по комнатам, села на кровать и вдруг поняла, что впервые за много месяцев не жду, что кто-то позвонит в дверь просто потому, что ему удобно.
Через три недели я собрала все Викины вещи, которые ещё оставались у меня: шарф, банку крема, старую зарядку, коробку с визитками для её салона, керамическую чашку, которую она «временно» оставила ещё летом. Всё это спокойно поместилось в один пакет.
Я вызвала курьера, заплатила сама и отправила ей домой.
Внутрь вложила записку:
«Больше в моём доме твоих вещей нет».
После этого Вика мне не писала.
Прошло почти два месяца.
Мы не помирились. И, думаю, уже не помиримся.
В нашем общем чате одни считают, что я была права. Другие — что права, но перегнула. Есть и те, кто до сих пор уверен: выкладывать запись было низко, даже если Вика полезла не в своё.
Чат жив, но когда там всплывает моё имя, разговоры сразу становятся аккуратнее. Как будто все внезапно вспомнили, что у дверей бывают камеры, а у тихих людей тоже бывает предел.
Я сменила не только замок. Я понемногу меняю ещё одну старую привычку — соглашаться, чтобы не показаться неудобной. Получается пока не всегда. Иногда меня до сих пор кольнёт мысль: может, и правда можно было решить это без общего чата, без этих сорока с лишним секунд, без такого холодного публичного удара.
А потом я вспоминаю её голос у двери.
«Ты же одна, квартира пустая».
И сразу становится легче.
Потому что если бы я снова решила быть вежливой, понимающей и тихой, моя дверь так и осталась бы не совсем моей.
Как вы считаете: я перегнула, когда отправила запись в общий чат, или после такого по-другому уже не работало?