За кулисами петербургского концерта стоял привычный шум. Он доносился из зала — густой, вязкий, будто пространство позади сцены было наполнено не людьми, а водой, и этот гул пробивался сквозь толщу стен. Иногда кто-то особенно энергичный выкрикивал имя артиста, и этот крик пролетал по коридорам, как пущенный из рогатки камешек.
В гримерке было теплее и тише. На столике стояли пластиковые стаканы, лежали какие-то листы с программой вечера, чья-то куртка была небрежно переброшена через спинку стула. Люди ходили туда-сюда, кто-то разговаривал по телефону, кто-то поправлял микрофонные провода.
Владимир Пресняков сидел на диване, держа в руках стакан воды. Он выглядел спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась усталость человека, который давно привык отвечать на одни и те же вопросы. Иногда он улыбался, иногда щурился, будто вспоминал что-то далёкое.
Он вдруг сказал:
— Знаешь, какая странная штука с артистами?
Я спросил:
— Какая?
Он пожал плечами и усмехнулся.
— Когда у артиста появляется взрослый сын. Да ещё и тоже артист.
Он поставил стакан на столик и слегка потер ладонями лицо.
— Тогда начинаешь понимать своих родителей.
Я молчал. Он продолжал смотреть куда-то в сторону коридора, где время от времени проходили люди.
— У Никиты сейчас всё… как сказать… непросто, — сказал он.
Речь шла о его сыне, Никите Преснякове. Он из той самой знаменитой семьи, которую в российской эстраде знают уже несколько поколений. В такой семье ребёнок практически рождается на сцене. Если не буквально, то почти.
Отец — Владимир Пресняков.
Мать — Кристина Орбакайте.
Бабушка — Алла Пугачёва.
Я сказал:
— Давление фамилии?
Он усмехнулся.
— Не только. Там всё вместе.
Потом немного подумал и добавил:
— Хотя Никита всегда старался жить по-своему.
Он говорил спокойно, без пафоса. Скорее как человек, который просто рассказывает историю из жизни.
— У него ведь всё нормально было в Москве, — продолжил Владимир. — Группа, концерты, проекты, кино.
И действительно, ещё несколько лет назад Никита Пресняков активно работал в России. Он выступал со своей группой Multiverse, участвовал в телевизионных шоу, появлялся в кино. Его приглашали на музыкальные проекты, он пробовал себя в режиссуре, снимал клипы.
— Он всё время что-то придумывал, — сказал Владимир. — Не сидел на месте.
— А потом?
— Потом жизнь решила немного поменять декорации.
Осенью 2022 года Никита переехал в США. Поселился в Нью-Йорке. В городе, который умеет выглядеть одинаково заманчиво и жестоко. Особенно для тех, кто приезжает туда строить карьеру.
— Понимаешь, — сказал Владимир, — у него же там не было того, что было здесь.
— В смысле?
— Ни концертов, ни телевидения, ни проектов. Всё нужно начинать заново.
Он покачал головой.
— Америка — страна возможностей. Но возможности там сначала стоят денег.
Он усмехнулся.
— И немалых.
Владимир рассказал, что поначалу Никита пытался работать как клипмейкер. Он снимал видео, искал заказы, знакомился с музыкантами. Это была совсем другая жизнь — без привычных связей, без узнаваемой фамилии, без той среды, где все друг друга знают.
— Там фамилии мало кого интересуют, — сказал Владимир. — Там спрашивают другое.
— Что именно?
— Что ты умеешь.
Он сделал небольшую паузу.
— И сколько это стоит.
Но постепенно Никита снова вернулся к музыке. Только теперь это была совсем другая сцена.
Не концертные площадки.
Не телевизионные шоу.
Не гастроли по городам.
— Он поёт в барах, — сказал Владимир.
— Свою музыку?
— Иногда. Но чаще каверы.
— Какие?
— Русские песни.
Он улыбнулся.
— Для наших эмигрантов.
В Нью-Йорке существует целый маленький мир русскоязычных заведений. Там играют знакомые мелодии, звучит русский язык, люди обсуждают новости из дома, вспоминают старые песни.
В один из таких вечеров на сцену выходит человек с гитарой.
И начинает петь.
Кто-то узнаёт его сразу. Кто-то — через пару песен. А кто-то просто слушает, не задумываясь о фамилии.
— И сколько он зарабатывает? — спросил я.
Владимир вздохнул.
— Ну… не такие большие деньги, как хотелось бы.
Он сказал это без драматизма, почти спокойно.
— Но на жизнь хватает.
Он немного подумал и добавил:
— Главное, что он работает.
Потом вдруг усмехнулся.
— Хотя, конечно, я бы хотел, чтобы всё было легче.
Я спросил:
— Вы часто разговариваете?
— Да.
— О чём?
Он рассмеялся.
— Наши разговоры простые.
— Какие?
— На уровне папа — сын.
Он объяснил:
— Я звоню и спрашиваю:
— Ну как ты там?
— И что он отвечает?
— Обычно говорит:
— Нормально.
— И всё?
— Почти.
Он улыбнулся.
— Потом он спрашивает:
— А как у вас с Наташей?
Наталья Подольская в этот момент как раз проходила мимо. Она остановилась, услышав своё имя.
— Опять обо мне говорите? — сказала она.
Владимир засмеялся.
— О Никите.
Она слегка покачала головой.
— Он ведь не любит, когда о нём говорят.
— Я знаю, — ответил Владимир.
— Особенно без него.
Она поставила чашку на стол и добавила:
— Он всегда был таким.
Владимир кивнул.
— Очень самостоятельный.
— И нервничает, когда начинают обсуждать его личную жизнь, — сказала она.
Я спросил:
— Вы не задаёте ему вопросы?
Владимир сразу покачал головой.
— Нет.
— Почему?
— Потому что есть граница.
Он объяснил это так спокойно, будто говорил о чем-то очевидном.
— Папа и сын могут говорить о многом. Но не обо всём.
Он немного подумал и добавил:
— Если захочет — расскажет сам.
Разговор неизбежно коснулся развода Никиты. Его брак с моделью Аленой Красновой продлился несколько лет. Они выглядели красивой парой, их часто видели на мероприятиях, они много путешествовали.
Но летом стало известно, что они разводятся.
— Бывает, — сказал Владимир тихо.
Он не стал вдаваться в подробности.
— Она вернулась в Россию. А он остался в Нью-Йорке.
В гримерке на секунду стало тихо. Слышно было, как за стеной объявляют номер следующего выступления.
Подольская вдруг рассмеялась.
— А помнишь того фаната?
— Какого? — спросил Владимир.
— Который на сцену полез.
Он тоже рассмеялся.
— А, тот.
Она повернулась ко мне.
— Представляете, стою, пою, и вдруг человек лезет на сцену.
— И что вы сделали?
— Я растерялась. Честно. Просто замерла.
Владимир усмехнулся.
— А я его обнял.
Она посмотрела на него с укоризненной улыбкой.
— Ты всегда всех обнимаешь.
— Ну а что делать, — сказал он. — Люди же.
Он вдруг снова стал серьёзным.
— А Никита там один.
Я спросил:
— В Нью-Йорке?
— Да.
Он немного помолчал.
— Это большой город.
— Очень большой.
— И довольно холодный, если честно.
Он посмотрел на часы.
Из зала донёсся особенно громкий рев. Концерт уже начался.
Ассистент заглянул в гримерку.
— Владимир, две минуты.
Он поднялся с дивана, поправил пиджак и на секунду остановился.
— Знаешь, что самое странное? — сказал он.
— Что?
Он улыбнулся.
— Когда ты поёшь на огромных площадках…
Он немного подумал.
— …а твой сын поёт в баре.
Я не нашёл, что ответить.
Он пожал плечами.
— Но это жизнь.
Потом добавил уже легче, почти весело:
— Может, это даже полезно.
— Почему?
— Потому что тогда понимаешь цену песне.
Он направился к выходу из гримерки.
В коридоре уже ждал ассистент с микрофоном.
— Ну что, — сказал Владимир, — пошли работать.
Через несколько секунд его имя объявили со сцены.
Зал взорвался аплодисментами.
И пока тысячи людей в Петербурге хлопали и кричали, где-то в Нью-Йорке, возможно, начинался вечер в баре, где парень с гитарой готовился петь старые русские песни для людей, которым иногда очень хочется услышать знакомые слова далеко от дома.
Во всей этой истории есть что-то одновременно смешное и печальное. Огромная эстрадная династия, фамилия, которую в России знают даже люди, принципиально не слушающие поп-музыку, и вдруг — маленький бар где-нибудь на Брайтоне или в Квинсе.
Двадцать столиков, запах жареных крылышек, у стойки сидят трое эмигрантов и спорят о курсе рубля. А на сцене стоит внук Аллы Пугачёвой и поёт песни, под которые когда-то танцевала вся страна. И никто особенно не аплодирует. Люди просто кивают в такт и заказывают ещё по бокалу.
Парадокс в том, что в шоу-бизнесе фамилия открывает двери только на родине. За океаном она превращается в любопытную справку из Википедии. Там не спрашивают, кто твоя бабушка и на каких стадионах пел твой отец. Там спрашивают: сколько зрителей ты собрал вчера вечером и сколько билетов продашь завтра. И вот тут начинается настоящая проверка на прочность. Не глянцевая, не телевизионная, а очень бытовая. С арендами квартир, с маленькими гонорарами, с публикой, которая слушает тебя вполуха, потому что одновременно смотрит хоккей по телевизору.
И в этом есть какая-то почти довлатовская ирония судьбы. Один Пресняков выходит на сцену «Золотого граммофона», где тысячи людей орут его имя. Другой Пресняков в это время на другом континенте настраивает гитару в баре, где максимум сорок человек. Но самое странное, что между этими двумя сценами нет трагедии. Есть жизнь. А жизнь, как известно, любит устраивать артистам такие повороты сюжета, которые не придумал бы ни один сценарист.