Он выходит в Международный день театра, который культурное сообщество отмечает 27 марта. Ставит режиссер-постановщик Московского театра кукол лауреат Национальной премии «Золотая Маска» Наталья Пахомова, знакомая краснодарскому зрителю по работам «Другими глазами войны»6+, «Маугли»6+ и спектаклю-притче, получившему высокие оценки криков, — «Там, где неизвестность» 6+, посвященному 80-й годовщине Победы в Великой Отечественной войне. Какую линию очерка Николая Лескова режиссер определила как ведущую, тем самым подчеркнув актуальность произведения, написанного в 1864 году, что символизирует кровать, резные птички и курочка, несущая пустые яйца. Также вы узнаете, как рождается замысел будущей постановки и чем хороши спектакли для подростков.
«Народ смотрит и осуждает»
— Наталья, публика уже знакома с вашим режиссерским почерком: беретесь за сложные темы и умеете показать их так, что равнодушных к происходящему на сцене в зале нет. В чем уникальность новой работы?
— Когда начинаю размышлять над каким-то конкретным произведением, о замысле спектакля, в последний момент думаю о том, в чем будет его уникальность. Мне кажется, что это неправильная режиссерская позиция. Для меня режиссура — это в первую очередь про смыслы, которые можно вычленить у автора в контексте дня сегодняшнего, потому что вся классическая литература трансформируется и открывает новые темы, проблемы даже через какие-то длительные временные промежутки. Например, сейчас крайне актуален Александр Островский: возьмите любую его пьесу — и она окажется про нас. Актуален и Лесков. Темы, которые он поднимает, — важные. Даже страшные. Писатель показывает, как в одночасье может произойти деформация человека. Вот об этом посредством спектакля хотелось бы порассуждать.
— Какую линию произведения вы взяли за основу? Как я понимаю, невозможно всю историю рассказать в рамках одного спектакля, если мы говорим о театре кукол.
— Есть некий кошмарный сон Катерины Львовны, ее персональный ад, тот чад, угар, в котором она находится, потому что за преступлением всегда следует наказание, хочешь ты этого или нет. Она мучается. Мне не хочется в своих суждениях быть однозначной и говорить, что вот так делать не следует — это и так понятно: не убий — одна из главных христианских заповедей.
Мне как режиссеру интересны внутренние метания, терзания героини. Примечательно, что все ужасы происходят на фоне миролюбивой обстановки, не в столице, а неком уезде, где женщины не знают, чем себя занять. Вариантов у них немного — растить детей, вышивать, пить чай… Лесков подчеркивает, что «вот был бы ребеночек». Катерину обвиняют в том, что его нет. Народ наблюдает. Даже при разности сословий возникает давление социума.
— Это происходит и сегодня. Есть ребенок, но нет карьеры — плохо. Есть карьера, но нет семьи — тоже плохо.
— Замечу, что и муж, и отец мужа, свекор, ей все время говорят, что «народ смотрит, и осуждает». Автор дает нам отправную точку, что у ее супруга с предыдущей женой 20 лет не было детей, и с Катериной, с которой шесть лет в браке, тоже нет. Никто не задумывается почему-то, что проблема заключается в супруге. Молодая здоровая женщина находится абсолютно одна в замкнутом пространстве, в безделии. Нелюбима мужем. И Сергей, новый ее возлюбленный, оказывается катализатором страшных событий, используя ее цинично и нагло.
— Недетская история.
— Совершенно. Слепо любящие женщины часто терпят тиранию и домашнее насилие, но, так или иначе, наступает прозрение. А когда они начинают понимать, что их обманывают, зачастую не хватает смелости выйти из этих отношений.
— У всех по-разному: кому-то совместного нажитого жалко, кто-то боится расправы.
— А кто-то — осуждения. Сложно… Честно говоря, в голове не укладывается, как женщина может совершить такие жуткие преступления. Поэтому в пространстве сна, взятого нами с художником Натальей Мишиной за основу, есть реплика, что «она в русской тоске, от которой весело удавиться». Про эту русскую тоску Чехов говорит в «Каштанке», что будь она человеком, застрелилась бы.
— Жанр спектакля вы определили как «уездная трагедия». Почему?
— Часто странные вещи происходят в самых тихих и маленьких уголках страны. И у Лескова это так. Таких мест много, к сожалению… Когда тихая бессобытийная жизнь без любви приводит к чудовищной развязке.
Метафоры, музыка, маски
— В вашей последней работе «Там, где неизвестность» потрясающая сценография, усиливающая тему постановки и подчеркивающая переживания героев. Как решили задачу с пространством на этот раз?
— У нас один центральный элемент сценографии — это кровать, где Катерина Львовна проводит большую часть жизни. Она является и могилой, и Волгой, и местом появления мифических существ, которых придумали вместе с художником: по замыслу все убиенные души имеют несколько ипостасей в нашем кукольном пространстве, и одна из них — резные птички.
При всех происходящих ужасах хотелось показать конфликт, контраст, что это творится в мирном месте, когда окружающим кажется, что все хорошо — как у Островского: «никто ничего не видит, ничего не знает». Такое всеобщее невмешательство. Все как будто глаза закрывают, и открывают их только тогда, когда случается нечто страшное. Будут домотканые платья с кружевом и вышивкой у Катерины. Еще один важный символ — курочка, с которой она ходит, несет пустые яйца — как символ статуса «неродица».
— Сегодня в театре кукол не всегда «играют куклы». Они предполагаются?
— В спектакле не будет так называемого живого плана. Масок — две, у главных героев. Если конкретно говорить о куклах, то это кот, превращающийся в Бориса Тимофеевича, это Феденька с подушкой вместо лица. Страшные образы у Лескова. Жуткие.
— Что можете сказать о музыкальном оформлении?
— Музыку для постановки написал композитор Никита Ермаков, с которым работаем вместе в Московском театре кукол. Это его второй проект в Краснодаре. Нам хотелось, чтобы музыкальное оформление было максимально позитивным —
как контрапункт страшных событий. Вроде бы одна мелодия, фольклорная колыбельная, но с течением спектакля мы смещаем интервал, и получается кривь, искореженность.
«Ребята в труппе — профессионалы»
— Расскажите, как началось сотрудничество с Новым театром кукол?
— Более 10 лет назад точно. Наш первый спектакль «Другими глазами войны» — про роль животных во время Великой Отечественной. Мы собирали хроники, письма кинологов. В нем как раз совсем не было живого плана, только куклы и маски. Много и личных историй вплетено в канву. Потом у нас наступил перерыв. «Маугли» ставили в пандемию, и премьерного показа как такового не получилось, он был закрытым. Он идет, насколько мне известно, и если бы я приехала пораньше, с удовольствием его посмотрела бы. Затем руководство театра предложило мне сделать спектакль, посвященный подвигу Великой Отечественной войны. «Там, где неизвестность» создавался как притча. Хотелось поговорить про патриотизм, которого не видно, про то, что остается за кадром подвига, про веру, ожидание, как у Константина Симонова «Жди меня, и я вернусь». Ждать и верить, не сомневаясь в своей вере, — тоже большой подвиг. Про человеческий страх перед неизвестностью, который слабого может сделать сильным, и наоборот — об этом тоже хотелось порассуждать.
— Как вы охарактеризовали бы труппу Нового театра кукол?
— Мне нравится, что она обновляется. Правильно, что люди, которые ушли, сделали это вовремя, а не занимались профессией «через не могу». Ребята в труппе — профессионалы. Они открытые и задорные. Мне кажется, это особенность юга. Когда впервые увидела актрису Оксану Житникову, она сказала: «Здравствуйте, я Оксана. Я — огонь!»
«Стараюсь доверять интуиции»
— Мне кажется, что сегодня театры кукол крайне популярны. С чем это связано?
— Кукла — это такая материя, которая с каждым зрителем взаимодействует по-разному. Режиссер задает некую систему символов, а человек, сидящий в зале, считывает что-то свое, в зависимости от жизненного опыта, ассоциаций, пережитых радостей и горестей. В этом и заключается магия.
Опять же, сейчас время синтеза — не сказать, что оно сегодня началось, лет 20 назад. Театр кукол уже больше не считается исключительно детским театром: появляются и вечерние спектакли, и подростковые. Молодежь ходит с удовольствием.
— Постановка «Мучные младенцы», о которой узнала из ваших интервью, крайне интересна, на мой взгляд. В Краснодаре нет ничего подобного. Почему в каких-то городах вы делаете акцент на подростковом контенте, а где-то эта тема не звучит.
— Режиссер, когда выезжает по приглашению, работает под запрос. Мы можем согласиться взять предлагаемый материал, а можем отказаться. «Леди Макбет», к примеру, название не первое. Начинали обсуждение с «Царя Эдипа». Но мне показалось, что античная трагедия будет не всем близка. В каждом городе зритель разный, и я стараюсь доверять своей интуиции. Иногда название прозвучит, кажется, что абсурдное, а оно здорово ложится на определенную труппу.
— Есть ли шанс, что подростковая литература придет на сцену в Краснодаре?
— Это такие процессы взаимопроникающие. У нас в «МТК» вся эта история родилась из внутренней лаборатории «МТК.next», которую курирую я и мой коллега Алексей Гончаренко. Он же был ее инициатором, отталкиваясь именно от потребности раскрыть актеров. Наш художественный руководитель Борис Голдовский движение поддержал.
— В чем нюансы постановки такого материала?
— Подростковая литература прекрасна тем, что, как правило, не требует больших финансовых вложений. Если взрослый зритель хочет видеть красоту на сцене, то у подростков система координат, в хорошем смысле, более упрощенная. «Мучные младенцы», которые идут у нас вот уже семь лет, — спектакль из картона. Изначально артисты сопротивлялись этим коробкам, но тем не менее мы видим, как публика охотно использует маску-коробку в смоделированных в спектакле ситуациях, происходящих в классе. Знаю, что кто-то надевает ее, когда сложно справиться с эмоциями, особенно если тема ухода отца из семьи попадает в зрителя. Даем возможность спрятать свои настоящие переживания от других во время действа.
— Поделитесь, как рождается замысел?
— Если произведение откликается — появляются образы. В профессиональной терминологии это называется «предчувствие замысла», когда чувствуешь, что ты хочешь об этом поговорить. Далее уже вместе с командой начинаешь искать нужный язык.
Поделюсь: в первых эскизах к «Леди Макбет» у нас была такая хтонь… Мы с художником пришли к выводу, что надо облегчать визуальную составляющую, ведь произведение и без того сложное. Нужно дать публике какой-то воздух, отдых глазам. Мне, если соотносить со своим зрительским опытом, не нравится, когда долго рассказывают страшную историю в кровавых красках, подчеркивая исключительную безысходность происходящего. В любой даже самой жуткой истории нужно дать место юмору. Пусть он будет странный, черный или истеричный, но выплеск. Выдох-вдох.