Дорогие читатели, вот мы и подошли к кульминации нашего цикла о предвоенных США. В прошлый раз мы рассказали о рейде на Харперс-Ферри и казни Джона Брауна, ставшей трагическим завершением пути, на который Америка вступила в 1848 году, после окончания войны с Мексикой. Все попытки решить вопрос распространения рабства на новые территории окончились сокрушительным фиаско и лишь обострили назревавшие в стране противоречия. И северяне, и южане понимали, что договориться между собой, скорее всего, уже не получится - слишком многое было поставлено на карту. Время компромиссов прошло. Ситуация должна была окончательно разрешиться либо в одну, либо в другую сторону. Вот в такой крайне напряженной атмосфере страна походила к очередным президентским выборам, которые и должны были окончательно определить ее судьбу.
Как и в 1856 году, основные соперники на предстоящих выборах были хорошо известны. С одной стороны - старая добрая Демократическая партия, детище Эндрю Джексона, своими корнями уходящая глубоко в начало XIX века, воплощение принципа народного самоопределения и прав штатов. С другой - молодая и энергичная Республиканская партия, ратовавшая за усиление центральной власти, развитие промышленности и инфраструктуры, но главное - за ограничение рабства на новых территориях. Для южан, составлявших львиную долю демократического электората, это было смерти подобно. Не имея возможности развиваться вширь, плантационное хозяйство было попросту обречено, если не в ближайшем будущем, то в отдаленной перспективе точно. И, разумеется, южные элиты должны были приложить все силы, чтобы не допустить прихода к власти республиканской администрации. Однако далеко не все на Юге разделяли эту точку зрения. Для некоторых из них победа республиканцев была вполне приемлемым и даже крайне желанным исходом событий. Более того, ради этого они были готовы своими руками разрушить единство собственной партии. Но почему? Зачем южным демократам самим стрелять себе в ногу? Вот об этом мы сейчас подробно и поговорим.
Поджигатели Союза
Как известно, в современных США партии определяют своих кандидатов путем предварительных выборов - так называемых праймериз, однако в XIX веке эта процедура была принципиально иной. Кандидат от партии избирался на специальном съезде - конвенции, где заседали делегаты от всех региональных отделений. Предвыборная конвенция Демпартии должна была состояться в апреле 1860 года в Чарльстоне, крупнейшем и важнейшем портовом городе Южной Каролины. Несмотря на то, что съезд проходил на территории Юга, очевидным фаворитом гонки считался наш старый знакомый Стивен Дуглас, ярый защитник принципа народного суверенитета, архитектор Акта Канзас-Небраска, сенатор от Иллинойса, только что защитивший свое кресло в упорной борьбе с республиканцем Авраамом Линкольном. Дуглас, которого уже дважды прокатывали на конвенциях 1852 и 1856 годов, небезосновательно рассчитывал, что на сей раз номинация никуда от него не уплывает.
И действительно, если демократы всерьез рассчитывали побороться за президентское кресло, то им волей-неволей пришлось бы выставлять северного кандидата. Претендент с Юга практически не имел шансов заручиться поддержкой избирателей на Севере, а южных голосов для победы попросту бы не хватило - Север был значительно более населенным, а значит, контролировал гораздо большее количество голосов выборщиков. Во многом именно по этой причине демократы выставили в 1852 году Пирса, а в 1856 - Бьюкенена. К тому же, Дуглас, несмотря на историю с Актом Канзас-Небраска, оставался крайне популярной фигурой на Среднем Западе, что и доказал своей победой на выборах в Сенат. Словом, шансы Маленького Гиганта на успех были весьма высокими. Однако ни он сам, ни его соратники не подозревали, что в этот самый момент на Юге уже зреет самый настоящий заговор, цель которого - развалить партию, а вместе с ней - весь Союз. И да, дорогие читатели, ваш покорный слуга не сошел с ума и не ударился на старости лет в конспирологию. Заговор этот абсолютно не был тайной, а его фигуранты совершенно не скрывали своих намерений. Но что же это были за люди?
Итак, знакомьтесь - Уильям Лоунс Йенси, влиятельный политик и общественный деятель из Алабамы, бывший конгрессмен от этого штата, неутомимый поборник прав штатов и борец за честь Юга. Еще в 1848 году в ответ на выдвижение северными демократами Условия Уилмота, запрещавшего рабство на всех землях, отторгаемых от Мексики, он разработал так называемую Алабамскую платформу, сводящуюся к четырем пунктам:
1. Федеральное правительство не имеет права ограничивать рабовладение на территориях.
2. Сами территории не имеют права запрещать у себя рабство до тех пор, пока не разработают проект конституции будущего штата.
3. Кандидаты от Алабамы не голосуют на демократической конвенции за кандидата, поддерживающего Условие Уилмота или политику народного суверенитета.
4. Федеральное правительство отменяет все мексиканские законы, запрещавшие рабство на отторгаемых у этой страны территориях
На конвенции перед выборами 1848 года Йенси вынес свою платформу на всеобщее голосование, в результате которого она благополучно провалилась. Разгневанный алабамец демонстративно покинул конвенцию, надеясь, что большинство представителей Глубокого Юга поддержат его. Однако в тот день его примеру последовал всего один человек. Радикализм еще не был в моде, и большинство представителей южной элиты рассчитывало урегулировать проблему рабовладения мирными средствами. Спустя 12 лет ситуация кардинально изменилась.
Несмотря на неудачу, Йенси не унывал и продолжал играть активную роль в жизни родного штата. Он часто выступал с речами, в которых клеймил не только вероломство северных соседей, но и соглашательскую политику своих южных соплеменников. Он поддержал отправку добровольцев в Канзас, чтобы те с оружием в руках защищали рабовладение на западных землях, оправдывал нападение Престона Брукса на Чарльза Самнера, собирал средства на экспедиции Уильяма Уокера на Кубу и в Никарагуа и даже выступил с инициативой возобновить трансатлантическую работорговлю, запрещенную еще в 1808 году.
К концу 50-х годов он окончательно уверился в том, что Юг более не может существовать в рамках единой страны. Несмотря на то, что и прошлая, и текущая администрация вели откровенно проюжный курс, Север продолжал усиливаться как в чисто политическом, так и в экономическом и демографическом отношении. Если так пойдет и дальше, то южные элиты окончательно потеряют все рычаги управления страной, и с рабовладением будет рано или поздно покончено. А раз нельзя добиться своего в составе Союза, значит надо из него выходить. В 1858 году он вместе со своими ближайшими соратниками вирджинцем Эдмундом Раффином и южнокаролинцем Робертом Реттом основал так называемую Лигу Объединенных Южан, которая была задумана как альтернатива общенациональным партиям. Йенси призвал создать
"комитеты безопасности" во всех хлопковых штатах, чтобы защитить интересы рабовладельцев, а заодно подготовить почву для будущей сецессии:
"Ни одна ...партия не может нас спасти... Организовать сопротивление внутри Союза уже невозможно. Но если мы поступим так, как поступали наши отцы - организуем Комитеты безопасности по всем хлопковым штатам (а только в них мы можем надеяться на успех) - мы воспламеним южные сердца... придадим друг другу мужества, и в нужный момент, одним организованным, согласованным действием, подтолкнем хлопковые штаты к революции".
И он принялся действовать. На предварительной конвенции в родной Алабаме он повторно выступил со своей платформой, предусматривавшей введение рабовладельческого кодекса на всех территориях. Когда один из делегатов Джон Форсайт предупредил его, что эта платформа означает развал Демократической партии и всего Союза вместе с ней, Йенси лишь улыбнулся. Именно этого-то он и хотел. Предложение Йенси прошло с большим преимуществом, и именно его алабамская делегация представила на общенациональной демократической конвенции в апреле.
Конец наследия Джексона
Чарльстон был крайне неудачным выбором для проведения такого важного мероприятия. Климат прибрежной Южной Каролины очень жаркий и влажный, и даже весной делегаты и гости конвенции буквально изнывали от зноя. Политическая обстановка была не менее накаленной - сторонники Дугласа чувствовали себя чужаками на откровенно враждебной территории, а радикальные ораторы постоянно устраивали собрания и митинги с целью дискредитировать северных гостей. Однако в самом зале заседаний у них было преимущество, ведь состав делегаций определялся количеством голосов выборщиков в штате. Тем не менее, согласно правилам Демпартии, им требовалось целых две трети голосов делегатов, чтобы номинировать Дугласа. И это оказалось непосильной задачей.
Конвенция открылась 23 апреля 1860 года голосованием за единую партийную платформу. Уже на этом этапе стало понятно, что северным и южным демократам не удастся ужиться под одной крышей. Южане выступили с программой Джефферсона Дэвиса, которая, по сути, представляла собой слегка модифицированную Алабамскую доктрину Йенси - полная легализация рабства на всех территориях и активная защита прав рабовладельцев федеральным правительством. Северяне в ответ выдвинули так называемую Платформу Цинциннати, которая подтверждала принцип народного суверенитета и свободный выбор жителей относительно своей собственной судьбы. При этом сторонники Дугласа протянули своим оппонентам оливковую ветвь, включив в программу пункт о безусловном подчинении решениям Верховного Суда (явная отсылка к решению по делу Дреда Скотта).
Но южанам этого было явно недостаточно. Они припомнили северянам Фрипортскую доктрину Дугласа, в которой тот прямо говорил, что решения суда сами себя в жизнь не претворят, и требовали защиты рабовладения на федеральном уровне. Сам Йенси выступил с проникновенной речью в поддержку своей платформы:
"Вы (северяне) говорите, что рабство — это зло, но при этом утверждаете, что не имеете права его трогать... Мы же стоим на том, что оно правильно. Если вы не можете пойти на этот шаг вместе с нами, то вы не можете быть нашими союзниками... Вы заботитесь только о своей победе на выборах а мы - о наших правах. Лучше проиграть с принципиальной позицией, нежели победить с помощью сомнительных дел... На кону наши институты, наш мир, который будет разрушен; наша собственность и наша честь... Мы находимся в положении, когда должны просить вас уступить. Какое ваше право мы, южане, когда-либо нарушали?.. Я глубоко убежден, что Юг и его институты более не находятся в безопасности в составе Союза..."
Хотя Йенси и попытался сделать вид, что он не является "сепаратистом и противником Союза", закончил свою речь он самым провокационным образом, призвав возобновить работорговлю: "если рабство - это правильно, и торговать рабами тоже правильно, то почему мы не можем импортировать их?". Это было уже слишком.
В ответ поднялся ветеран Демпартии сенатор от Огайо Джордж Пью:
"Мы не маленькие дети, которых Юг может поучать... Вы надеетесь, что мы охотно наденем на себя рабское ярмо и пойдем домой, проповедуя ваши доктрины? Вы требуете, чтобы мы признали, что рабство - это благо? Мы не можем этого сделать и при этом надеяться на победу в своих штатах. Джентльмены Юга, вы ошибаетесь, мы никогда этого не сделаем!"
В этих двух выступлениях и заключалось основное противоречие между двумя фракциями Демпартии. Южанам как воздух необходим был рабовладельческий кодекс на всех федеральных территориях, а для северян это были смерти подобно, ведь тогда они автоматически лишились бы шансов на победу в своих штатах. И Йенси и его друзья это знали.
В итоге, когда в результате голосования победила северная платформа, делегация от Алабамы, а за ней - и большинство членов остальных южных делегаций просто покинули зал заседаний, даже не дожидаясь выборов партийного кандидата. Казалось бы, сторонникам Маленького Гиганта это только на руку, ведь теперь они могли без проблем проголосовать на него. Проблема, однако, была в том, что набрать две трети голосов в отсутствие раскольников было невозможно. Не удалось договориться и по поводу альтернативного кандидата. Оставшиеся демократы провели рекордные 57 раундов голосования, но все было впустую. Наконец, 3 мая разочарованные и измученные депутаты разъехались по домам, договорившись снова встретиться через 6 недель в Балтиморе. Йенси ликовал. Созвав митинг на площади Чарльстона, он призвал всех присутствующих прокричать троекратное ура в честь "независимой Южной Республики". Ответом ему был несмолкаемый рев толпы и гул аплодисментов.
Дальнейшие события представляли собой натуральный фарс. 18 июня северные демократы собрались в Балтиморе, как и планировали. К ним присоединилась часть покинувших весной Чарльстон южан. Остальные, однако, не пожелали иметь ничего общего с "тираном" Дугласом и его приспешниками и собрались на отдельный съезд в Ричмонде. Впрочем, через некоторое время большинство из них все же приняло решение посетить Балтимор, благо ехать туда было недалеко. Однако сторонники Дугласа дали им от ворот поворот, ведь на замену им уже были выбраны альтернативные делегаты. Этого южане уже стерпеть не могли. 23 июня в знак протеста 105 делегатов вновь покинули конвенцию, на этот раз уже навсегда. Несмотря на то, что оставшихся голосов просто физически не хватало для получения квалифицированного большинства, северяне просто плюнули на это и договорились, что будут считать две три от фактически присутствующих делегатов. Как и ожидалось, номинацию получил Стивен Дуглас, что, впрочем, не принесло удовлетворения ни ему, ни его сторонникам. Они понимали, что демарш южан практически гарантировал победу республиканцам. Напарником Дугласа после долгих проволочек был избран бывший губернатор Джорджии Хершель Джонсон, представитель умеренного крыла и давний союзник Александра Стивенса.
А в это время там же, в Балтиморе, южане организовали собственный съезд, уже пятый по счету, на котором выдвинули своего претендента на президентское кресло. Им стал действующий вице-президент Джон Брекенридж из Кентукки. Сторонник рабовладения, он, тем не менее, не был радикалом и явно не ассоциировался с пожирателями огня. К тому же он представлял пограничный штат, что теоретически должно было принести ему довольно много голосов на Верхнем Юге. Чтобы сбалансировать бюллетень, в пару к нему раскольники избрали сенатора от Орегона Джозефа Лейна.
Это был финиш. Пожиратели огня все-таки добились своего. С наследием Эндрю Джексона, Джеймса Полка и других знаменитых президентов-демократов было покончено. Непримиримые противоречия между северной и южной фракциями, подпитываемые кознями Йенси и его сторонников, фактически похоронили шансы Демпартии на победу и надолго превратили ее в вечного аутсайдера президентской гонки. Но главное - они сделали практически неизбежным развал страны, ведь, как и в 1856 году, большинство южных политиков сразу же заявило, что победа кандидата-республиканца будет означать немедленный выход хлопковых штатов из состава Союза. И несмотря на то, что сами республиканцы относились к подобным разговорам как к очередной болтовне полоумных фанатиков, на этот раз эти угрозы были вполне реальными.
Однако о республиканцах мы поговорим немного позднее, а пока предлагаю познакомиться с еще одним участником предвыборной гонки. Да, как и четыре года назад, в Америке вновь появилась полноценная третья (а с учетом раскола в стане демократов, даже четвертая) сила. И на этот раз это были отнюдь не молодые и эксцентричные незнайки, а старые, умудренные опытом джентльмены, предлагавшие свой выход из, казалось бы, тупиковой ситуации, в которой оказалась страна.
Призрак из прошлого
В свои 73 года Джон Джордан Криттенден был самым пожилым и самым уважаемым членом Сената. Старый виг, земляк и соратник самого Генри Клея, он тяжело переживал раскол, охвативший страну. Как и его знаменитый друг, он считал, что уникальное географическое положение Кентукки делает этот штат идеальным кандидатом на роль миротворца между рабовладельцами и их противниками. Рабство в Кентукки существовало, но никогда не играло определяющей роли в его экономике. К тому же, если противостояние между Севером и Югом перерастет в открытый конфликт, то родина Криттендена неизбежно окажется между молотом и наковальней. Так оно, собственно, и произошло. Штат буквально раскололся надвое, а двое сыновей сенатора оказались по разные стороны баррикад и оба дослужились до звания генерал-майора в армиях Союза и Конфедерации соответственно. Однако это было в будущем, а пока старик еще надеялся, что ему удастся уладить терзавшие Америку противоречия мирным путем.
Криттенден и его единомышленники считали аболиционистов и фрисойлеров опасными фанатиками, но при этом осуждали радикализм и бескомпромиссность южных пожирателей огня. Они знали, что в пограничных штатах осталось еще немало разумных людей, не желавших голосовать ни за черных республиканцев, ни за безумных рабовладельцев с Юга. Несмотря на то, что их партия всего несколько лет назад развалилась под грузом неразрешимых региональных противоречий, они рассчитывали, что им удастся создать ее заново и возродить дух компромисса, всегда отличавший центральные штаты.
В декабре 1859 года Криттенден созвал в Вашингтоне внушительный по составу участников съезд, на который собрались многие бывшие и действующие конгрессмены-консерваторы. Там они договорились учредить новую центристскую партию, получившую название Партия Конституционного Союза. Оно оказалось крайне удачным и очень точно отражало саму суть этого движения. По сути, у него даже не было платформы как таковой, и вся его доктрина сводилась к одному лозунгу: "не признавать никакого принципа, кроме Конституции страны, Союза штатов и выполнения законов". В общем, классический пример концепции "за все хорошее против всего плохого". Что касается самого животрепещущего вопроса в стране - распространения рабства на новые территории - то делегаты съезда предпочли вообще его не касаться, заявив, что следует просто соблюдать американские законы. В них мол, все уже и так написано.
Кто же составил костяк этого объединения? В первую очередь, конечно же, бывшие виги из пограничных штатов и некоторое количество их товарищей с Севера. К ним примкнули умеренные северные демократы, южане, напуганные сепаратистской риторикой пожирателей огня, отказавшиеся переходить в стан республиканцев незнайки, а также все, кто боялся развала страны. Одним словом, это была еще одна реинкарнация старой доброй партии вигов, никак не желавшей окончательно уходить в небытие. Этот тезис подтверждал и средний возраст большинства ее членов, который уверенно переваливал за 50 лет и скорее даже приближался к шестидесяти.
Естественно, партия создавалась не просто так, а с прицелом на участие в грядущих выборах, и в мае 1860 года юнионисты собрались на свою собственную конвенцию все в том же Балтиморе. Однако, в отличие от демократов, устроивших в столице Мэриленда натуральную вакханалию, почтенные джентльмены решили свои вопросы быстро и без лишнего шума. Из-за преклонного возраста Криттенден не мог, да и не хотел, примерять на себя роль основного кандидата, поэтому после второго круга голосования номинация досталась второму по старшинству и авторитету члену партии. Это был Джон Белл, еще один виг и соратник Генри Клея, бывший сенатор от Теннесси, служивший в Конгрессе аж с 1827 года, а одно время даже занимавший должность военного министра в кабинете Гаррисона. Хотя Белл был рабовладельцем, он не поддерживал дальнейшее распространение особого института и в 1854 году проголосовал против Акта Канзас-Небраска. Он также последовательно осуждал любые попытки развалить Союз и поэтому одинаково плохо относился как к пожирателям огня с Юга, так и радикальным аболиционистам с Севера. Соблюдение регионального баланса было в то время крайне важным, поэтому в пару к нему юнионисты выбрали Эдварда Эверетта из Массачусетса, бывшего сенатора и госсекретаря, а также давнего товарища знаменитого Дэниэла Уэбстера.
Юнионисты были в массе своей крайне опытными политиками и прекрасно понимали, что победа на выборах им, по-хорошему, не светит. Единственная надежда для них была в том, чтобы забрать несколько штатов на Верхнем Юге, и, по возможности, навести шороху в Нью-Йорке и Пенсильвании. При благоприятном исходе дела никто из кандидатов не получит абсолютного большинства, и судьбу выборов будет решать Конгресс, как это уже было в 1824 году. А там уже можно будет вступить в коалицию с тем же Брекенриджем и выдвинуть Белла в качестве альтернативного кандидата, а в самом худшем случае - выбить себе важные посты в администрации победителя.
План этот был не столь плох, как о нем принято думать, и имел определенные шансы на успех. Однако проблема была не в стратегических просчетах достопочтенных корифеев американской политики, а в их партии как таковой. Юнионисты отлично смотрелись бы на выборах в 30-х и 40-х годах, но в в 1860-м их попытки замолчать важнейшую проблему современности смотрелись странно, а порой даже жалко. К этому моменту обе противоборствующие стороны были уверены, что компромисс будет хуже любой из альтернатив, а посему посредничество юнионистов было им совершенно не нужно. Как писала одна демократическая газета, они "оскорбляют ум американского народа, игнорируя проблему рабства. Этот вопрос должен быть окончательно решен и закрыт". Что касается республиканцев, то они в открытую потешались над возрастом кандидатов-центристов и говорили, что бюллетень с именами Белла и Эверертта нужно "положить в коробку с мускусом и сдать на вечное хранение". Это неудивительно, ведь сами они выдвинули человека, разительно не похожего на уходящих со сцены политических мастодонтов. Впрочем, обо всем по порядку.
Сенсация в Чикаго
Для большинства интересующихся американской политикой не составляло особого труда ответить, кто же станет в итоге кандидатом от республиканцев на выборах 1860 года. Практически все были уверены, что им будет Уильям Сьюард из Нью-Йорка, неформальный лидер этой партии с самого момента ее основания. Никто в то время не мог соперничать ни с его авторитетом, ни с его возможностями и влиянием. Направляясь на Национальную Республиканскую конвенцию в Чикаго, сторонники Сьюарда (присутствие самого кандидата считалось в то время неприемлемым) вполне обоснованно надеялись на победу уже в первом туре голосования. Однако не все было так однозначно.
Несмотря на бардак, творившийся в стане демократов, задача, стоявшая перед республиканцами, была крайне непростой. Не имея практически никаких шансов получить хотя бы один голос на Юге, они были просто обязаны забирать почти все свободные штаты. Помимо этого, они наверняка уступили бы в Орегоне, Калифорнии и Нью-Джерси, а значит, им было необходимо побеждать в Пенсильвании, а также либо в Индиане, либо в Иллинойсе. Четыре года назад все они проголосовали за Бьюкенена, и молодой партии требовался кандидат, который сможет вырвать их из лап Демпартии. Но на беду Сьюарда, именно там его позиции были особенно шаткими. В отличие от Новой Англии, избиратели в этих штатах были настроены весьма консервативно и относились к нью-йоркцу с заметным недоверием. Несмотря на то, что формально он не принадлежал к аболиционистам, его тесные связи с этим движением делали его отличной мишенью для обвинений в радикализме и излишней любви к чернокожим. После рейда Джона Брауна на Харперс-Ферри эти нападки лишь усилились, и хотя Сьюард публично осудил безумный поступок Брауна, осадок, что называется, остался. К тому же, в массовом сознании Сьюард и, особенно его друг и менеджер Терлоу Уид, слишком погрязли в насквозь прогнившей и коррумпированной атмосфере нью-йоркской внутренней кухни. А ведь именно коррупция, взяточничество и вопиющая некомпетентность уходящей демократической администрации были одной из основ республиканской пропаганды.
Да, Сьюард пользовался неограниченной поддержкой в родном Нью-Йорке и в Новой Англии, но все понимали, что республиканцы победят там в любом случае. Это заставляло многих искать ему альтернативу. Но кто же мог составить ему конкуренцию? Среди прочих в прессе чаще всего упоминались следующие имена: Салмон Чейз из Огайо, Саймон Кэмерон из Пенсильвании и Эдвард Бэйтс из Миссури. Однако и у этих известных и влиятельных людей имелись очевидные слабые места. Чейз считался еще большим радикалом, чем Сьюард, и при этом не обладал ни деньгами, ни политическим влиянием последнего. Саймон Кэмерон имел репутацию продажного и беспринципного политикана, который менял партии как перчатки - сначала он был демократом, потом переметнулся к незнайкам, и наконец, очутился в стане республиканцев. К тому же, коррумпированность пенсильванской верхушки ничуть не уступала нью-йоркской, а сам Кэмерон, по меткому выражению, "не крал только раскаленное железо". Да и влияние его за пределами родного штата было практически нулевым. Что же касается Бэйтса, то он, наоборот, был слишком консервативен (в свое время он сам владел рабами, правда, позднее отпустил их) и этим отпугивал прогрессивное крыло партии.
Был, однако, еще один претендент, чье имя к тому времени все чаще мелькало в газетах и брошюрах, посвященных предстоящему съезду. Да, ему не хватало политического опыта, но это было, по сути, его единственной серьезной слабостью. Он был бывшим вигом в партии, где большинство членов как раз и были бывшими вигами. Он неоднократно высказывался за ограничение рабовладения, но не собирался уничтожать его целиком. Он не одобрял националистические взгляды незнаек, но при этом умудрялся поддерживать с ними хорошие отношения. Он имел безупречную репутацию честного адвоката и ни разу не был замешан в каких-либо сомнительных схемах и махинациях. Он родился в бедности и добился успеха лишь благодаря невероятной тяге к знаниям и упорному труду, являя собой эталонный образец "американской мечты". Но, что самое главное, - он представлял Иллинойс, а именно этот штат был ключом ко всему Северо-Западу, а значит, и к победе на выборах. Думаю, наши читатели уже догадались, что речь идет об Аврааме Линкольне.
Многие историки из раза в раз повторяют фразу, что до 1860 года Честный Эйб был практически не известен широкой публике. Это не совсем так. Его дебаты со Стивеном Дугласом привлекли к нему внимание всей страны, и Честный Эйб решил закрепить этот успех. Он изъездил весь Северо-Запад с публичными выступлениями, а в феврале был приглашен в Нью-Йорк в институт Купера, где произнес одну из самых известных своих речей:
"Вы (южане) открыто заявляете, что собираетесь уничтожить это государство, если вам не будет позволено толковать Конституцию по своему усмотрению... Вы хотите либо править всем, либо все уничтожить... Вы не потерпите президента-республиканца. Если это произойдет, то вы уничтожите Союз, а затем обвините в этом нас! Вы похожи на грабителя, который приставляет вам к виску пистолет и говорит: "Гони свои деньги, или я убью тебя! А убийцей будешь ты!"..
Пусть ложные обвинения в наш адрес не отвлекут нас от выполнения нашего долга! Пусть угрозы уничтожения государства нас не пугают! Давайте верить в то, что правота создает силу, и с этой верой давайте до конца исполнять свой долг так, как мы его понимаем."
Эти слова были встречены громкими овациями, ведь они очень точно отражали настроения людей на Севере. После этого Эйб совершил турне по Новой Англии, и каждый раз его выступления проходили с неизменным успехом. Он стремительно превращался в фигуру национального масштаба.
Тем не менее, 16 мая 1860 года, когда конвенция начала свою работу, он все еще считался темной лошадкой. Многие газеты даже не включали его в список фаворитов, а некоторые писали его имя как "Абрам". Но продлилось это недолго. Дело в том, что у Эйба был припасен еще один козырь в рукаве. Им был Дэвид Дэвис, его давний друг и блестящий политический менеджер. Понимая, что сторонники основных кандидатов неизбежно переругаются между собой, он сумел договориться со всеми, предложив Линкольна в качестве альтернативного выбора и пообещав Бейтсу и Кэмерону места в будущем кабинете, причем без ведома своего шефа. В дальнейшем это еще аукнется будущему президенту, ведь Кэмерон станет одним из самых коррумпированных и некомпетентных военных министров в истории страны, но это будет потом. Дэвис также удачно воспользовался преимуществом домашней площадки, распечатав сотни поддельных билетов для сторонников Линкольна и заплатив многим чикагцам, чтобы те агитировали за него. Таким образом он создал иллюзию всенародной поддержки своего кандидата, что, несомненно, внесло свою лепту в итоговый успех.
Но, конечно же, основным преимуществом Линкольна было то, что он мог рассчитывать на победу в штатах Нижнего Севера, а Сьюард - нет. Это тут же сказалось на результатах голосования. В первом круге Сьюард набрал 173 с половиной голоса, а Линкольн - 102. Для победы нужно было 233, и процедура повторилась. На этот раз у нью-йоркца было 183 голоса, а у Эйба -181. Болельщики Линкольна устроили настоящую феерию, неистово поддерживая своего любимца. Один репортер так описал происходящее: "Представьте, что все свиньи, когда-либо забитые в Цинциннати, разом издадут предсмертный визг... и вы поймете, что там происходило". Всем стало понятно, куда дует ветер. В третьем круге еще больше голосов утекло от Сьюарда и других кандидатов к Честному Эйбу, который после подсчета остановился на цифре 231 с половиной. И тут глава огайской делегации вскочил с места и объявил, что еще четыре человека меняют свой выбор в пользу Линкольна. Зал разразился овациями, а тысячи людей "принялись кричать как сумасшедшие". Это был незабываемый момент. Скромный адвокат из Иллинойса, о котором еще год назад никто не слышал, обошел всемогущих партийных боссов и теперь будет бороться за главный пост в стране!
Немного успокоившись, делегаты принялись решать вопрос с кандидатом в вице-президенты. Чтобы соблюсти баланс, они выбрали опытного Ганнибала Хэмлина, сенатора от Мэна и давнего союзника Сьюарда, немного утешив тем самым несчастного нью-йоркца. Оставалось только определиться с программой. Это не заняло много времени - республиканцы единодушно поддержали акт о гомстеде (то есть, о раздаче незанятых земель переселенцам), модернизацию портов и каналов и строительство трансконтинентальной железной дороги. Они также призвали повысить тариф для поддержки отечественной промышленности и отказались пересматривались законы о натурализации. Но главное - делегаты решительно осудили дальнейшее распространение рабства и предупредили южных сепаратистов, что знают о "готовящейся измене" и приложат все силы, чтобы "положить ей решительный конец".
По сравнению с мучениями демократов, республиканская конвенция могла служить образцом быстроты и эффективности. Она продлилась всего три дня, и по ее окончании все члены партии, кроме заядлых сторонников Сьюарда, были уверены, что выбрали самого подходящего человека. Дело было за малым - разгромить разрозненную оппозицию и покончить с многолетним доминированием Юга в политике страны. И республиканцы не стали терять время даром, организовав одну из самых ярких предвыборных кампаний в истории США.
"Линкольн и свобода"
Выборы 1860 года были поистине уникальными. Предвыборная кампания фактически разбилась на два отдельных противостояния: Линкольн против Дугласа на Севере и Брекенридж против Белла на Юге. Республиканцы понимали, что в южных штатах им делать, по-хорошему, нечего и даже не стали печатать там свои бюллетени. Их настоящими противниками были северные демократы, и они сосредоточили все свои усилия на домашнем фронте.
Оптимизм и воодушевление, царившие в их стане после Чикагской конвенции, перенеслись и на всю их кампанию. Будучи еще совсем юной партией, они ожидаемо сделали ставку именно на свою новизну в противовес опостылевшим демократам и покрывшимся плесенью юнионистам. Молодые люди собирались под республиканскими знаменами и вступали в так называемые отряды Бодрствующих, устраивавшие яркие перфомансы и факельные шествия по всем северным городам Из под типографского пресса выходило несметное число листовок, памфлетов и стихов, а музыкальные коллективы сочиняли песни в поддержку "народного кандидата". Пожалуй, самым известным образцом музыкального творчества той поры является песня "Линкольн и свобода", написанная участниками популярного ансамбля "Семья Хатчинсонов".
МУЗЫКАЛЬНАЯ ПАУЗА
Трек - Lincoln and Liberty. Исполнитель - Douglas Jimerson
Текст:
HURRAH for the choice of the nation!
Our chieftain so brave and so true;
We'll go for the great Reformation—
For Lincoln and Liberty too!
We'll go for the son of Kentucky
The hero of Hoosierdom through;
The pride of the Suckers so lucky—
For Lincoln and Liberty too!
They'll find what, by felling and mauling,
Our rail-maker statesman can do;
For the People are everywhere calling
For Lincoln and Liberty too.
Then up with our banner so glorious,
The star-spangled red-white-and-blue,
We'll fight till our flag is victorious,
For Lincoln and Liberty too!
Ни демократы, ни, тем более, юнионисты не могли похвастаться столь мощной поддержкой народных масс. Но главное - Республиканская партия, в отличие от своих оппонентов, была единой. Даже Сьюард, в конце концов, проглотил горькую пилюлю поражения и призвал своих сторонников сплотиться вокруг Честного Эйба. В то время в Штатах существовала традиция, согласно которой кандидат в президенты ни в коем случае не должен был демонстрировать свои амбиции и вести публичную агитацию. Поэтому сам Линкольн провел все лето и осень у себя в Спрингфилде, но остальные партийные лидеры, включая Сьюарда, колесили по всему Северу и дали в общей сложности почти 50 тысяч выступлений! Хотя преимущество было явно на их стороне, они понимали, что Дуглас все еще оставался серьезным противником.
И тот вполне оправдал их опасения. Порвав с традицией, он сам ездил по всей стране и бесстрашно отстаивал свою любимую доктрину народного суверенитета. Он постоянно напоминал избирателям, что является единственным общенациональным кандидатом, а остальные заботятся лишь о выгоде своего региона. Однако южане в массе своей даже не желали его слушать. Для них Маленький Гигант был теперь таким же чужаком, как и республиканцы. Забегая вперед, скажем, что в итоге он не набрал и пятой части голосов на Юге. На Севере, впрочем, его перспективы выглядели более радужно. Он избрал старую проверенную тактику и попытался сыграть на расизме и страхе белого населения перед чернокожими. Его агитаторы возвещали: "если вы хотите голосовать наравне с огромным вонючим ниг...ом, то, конечно, голосуйте за республиканцев". Демократы даже запустили баржу в гавани Нью-Йорка, на которой красовался плакат с Хорасом Грили с "молодой черной бабенкой, которую он обнимал с такой страстью, на которую способен только республиканец". На другом плакате было намалевано "извращенцы и черные голосуют за Старого Эйба". Градус взаимного ожесточения нарастал.
Республиканцы, однако, не клюнули на расистскую удочку. Они разумно подошли к своей агитации и в разных частях страны поднимали совершенно разные вопросы. В Новой Англии они действительно сосредоточились в основном на моральной стороне рабства и его недопустимости в современном обществе. А вот в Пенсильвании и Нью-Йорке они уже говорили о тарифе и финансах, в Огайо и Иллинойсе - о гомстеде и инфраструктуре, в Калифорнии - о железной дороге и портах. Однако две основных темы оставались неизменными - они везде выступали против расширения рабства на территориях и нещадно клеймили администрацию Бьюкенена, которая, по словам историка Майкла Холта, "была самой коррумпированной в предвоенной Америке". Особенно досталось военному министру Флойду, самому бездарному и беспринципному члену кабинета. Он продавал казенное имущество за бесценок, раздавал госконтракты своим подельникам и нещадно разворовывал федеральные арсеналы. Республиканцы предупреждали, что и следующий демократический кабинет будет ничем не лучше и напоминали избирателям о Кровавом Канзасе, главной причиной которого стали непомерные амбиции Дугласа.
В отличие от Севера, где две партии буквально грызли друг другу глотки, кампания на Юге развивалась сравнительно спокойно. У Брекенриджа, по сути, не было никакой альтернативы в хлопковых штатах, а сторонники Белла вели себя очень пристойно, как и подобает столь почтенным джентльменам. С другой стороны, с приближением выборов там все больше разгоралась истерия по поводу вероятной победы республиканцев. Плантаторы панически боялись новых Джонов Браунов, сторонники единого Союза опасались за свое будущее, а сепаратисты не могли дождаться того момента, когда у них появится повод выйти из состава страны. Как отметил один миссисипец, "наш народ находится в состоянии невероятного возбуждения". Повсюду жителям Юга мерещились агенты аболиционистов, которые только спят и видят, как угнать их рабов, поджечь их запасы и убить их скот. По словам газеты из Джорджии, "Юг никогда не смирится с таким унижением, как инаугурация Авраама Линкольна". Даже юнионисты призывали не голосовать за Эйба, ведь, как сказал сенатор Криттенден, "южане уже окончательно решили, что в случае избрания Линкольна они не будут мириться с последствиями и выйдут из Союза".
Однако республиканцам было все равно. Они уже слышали подобные инсинуации в 1856 году и не обращали на них особого внимания. "Это старая добрая тактика запугивания, чтобы мы подчинились южным требованиям", - успокаивал горожан мэр Чикаго. Сьюард спрашивал своих слушателей: "Что, кто-то из вас испугался?" Сам Линкольн также не верил в подобный исход развития событий. "Я не верю в развал Союза. Южане слишком разумные люди", - говорил он. Но на этот раз мудрец из Иллинойса ошибся. Южане действительно говорили то, что думали, и не собирались отступать. Дальнейшие события лишь подтвердили это.
Но, если подумать, что оставалось делать республиканцам? Самораспуститься и признать рабство всеобщим благом? Вновь покориться Югу, который долгие десятилетия помыкал беспомощным северным большинством и навязывал северянам свои порядки? Нет, на это уже никто не был готов пойти. Когда в октябре Линкольна попросили хоть как-то успокоить разбушевавшихся соотечественников, он лишь пожал плечами: "Что еще я могу сказать? Что я не собираюсь ничего делать с рабством в южных штатах? Я уже столько раз это говорил, что дальнейшие попытки будут выглядеть просто издевательством, хуже того - признанием нашей слабости".
И чем ближе был день голосования, тем сильнее становилось ощущение, что старый Союз доживает свои последние дни. Но об исходе выборов и о том, какие катастрофические последствия он повлек для страны, мы поговорим уже в следующей части. Эта глава и так получилась неприлично длинной, поэтому предлагаю немного перевести дух, а потом уже понаблюдать за развязкой нашей интереснейшей истории. Спасибо за внимание и до скорого!