Ковёр прилетел через семь минут. Приложение обещало три.
Меня зовут Женя, мне двадцать семь, и я опаздывала на поезд. Ночной, до Питера, в час двадцать. Последний. Утром — собеседование, от которого зависело вообще всё. Ну, мне так казалось. В двадцать семь всегда кажется, что от каждого собеседования зависит вообще всё.
Обычное такси не приезжало. Повышенный спрос. Коэффициент — три и семь. Я нажала «искать» в четвёртый раз, и приложение выдало: «Найден автомобиль. Ковёр-самолёт. Рейтинг 4.3. Цвет — бордовый с золотым. Госномер КС-777-МАГ.»
Я перечитала. Потом перечитала ещё раз. Потом посмотрела на часы — до поезда сорок минут, до вокзала — двадцать пять по навигатору, без пробок, а пробки в Москве бывают даже в три часа ночи, потому что Москва.
Нажала «подтвердить».
На парковку перед домом плавно опустился ковёр. Бордовый с золотым орнаментом, примерно два на три метра, с кисточками по углам. На переднем крае — что-то вроде приборной панели: маленький экран навигатора, подстаканник и табличка «Не курить. Пристегнуть ремни. Ремней нет, держитесь за кисточки.»
— Женя? — спросил ковёр. Голос шёл откуда-то из ворса. Низкий, усталый, с лёгким акцентом. — На Ленинградский?
— Да, — сказала я, стоя на тротуаре с чемоданом. — Вы... ковёр.
— А вы наблюдательная. Садитесь. Чемодан — в центр, сами — ближе к переднему краю. За кисточки держитесь. Полетели.
Я села. Ковёр был тёплый и мягко пружинил, как хороший матрас. Чемодан не скатывался — видимо, какая-то магия. Или липучка. Я не стала уточнять.
Ковёр поднялся метров на тридцать и полетел. Без звука, без тряски, без турбулентности. Москва раскинулась подо мной — огни, дороги, крошечные машины. На Третьем кольце стояла пробка. Час ночи, а стоит. Москва.
— Ремонт дороги, — сказал ковёр, проследив за моим взглядом. — Вторую неделю. Я тут каждую ночь летаю, знаю все ремонты наизусть. Потому и рейтинг четыре и три — клиенты ставят пять за скорость, но четвёрку за «некомфортно, дул ветер». Ветер! Мы летим! Конечно, дует!
— А нельзя как-то закрыться?
— Можно. Есть модели с куполом. Ковры бизнес-класса. У них кожаные подушки, подогрев, wi-fi и мини-бар. Но они стоят как квартира. А я — эконом. Честный рабочий ковёр. Тысяча двести лет в строю.
— Тысяча двести?!
— Ну, не всё время в такси. Раньше я был персональный. У одного султана. Хорошее было время: один хозяин, три-четыре полёта в неделю, зимой — на хранение. Потом — у купца. Потом — у одного партийного работника, но это мы не обсуждаем. А потом — перестройка, рынок, приватизация. Оказался на вольных хлебах. Подался в извоз.
— Давно?
— С двухтысячного. Сначала — частный извоз, по звонку. Потом появились агрегаторы. Пришлось регистрироваться.
— И вас взяли?
— Не сразу. Сначала сказали — нет категории. «Ковёр-самолёт» не вписывается в классификацию. Ни легковой, ни грузовой, ни общественный транспорт. Я полгода судился. Доказал, что я — «индивидуальное воздушное средство малой авиации с элементами текстильного производства». Лицензию получил. ОСАГО — оформил. Техосмотр — каждые полгода.
— Техосмотр ковра?
— А что вы думали? Проверяют: ворс, основа, кисточки, магический ресурс, грузоподъёмность. Ворс, между прочим, — это как шины у машины. Стирается. Я за тысячу двести лет три раза перестилался.
— Перестилались?
— Ну, люди же меняют резину? А я меняю ворс. Дорого. Но без ворса не полетишь. Аэродинамика.
Мы пролетели над Садовым кольцом. Внизу мигали светофоры — для нас бессмысленные.
— А светофоры вы соблюдаете?
— Не обязан. Воздушное пространство до ста метров — свободная зона для магического транспорта. Это в законе. Но выше ста — уже согласование с Росавиацией. Один раз поднялся на сто пятьдесят — чуть не столкнулся со ступой. Баба Яга летела без навигатора. Скандал. Обоим штраф. С тех пор — строго до девяноста пяти.
— Много вас? Ковров-таксистов?
— В Москве — одиннадцать. Было восемнадцать, но семь ушли.
— Куда?
— Кто куда. Два — в доставку. Летают для маркетплейсов. Платят стабильнее, но скучно: точка А — точка Б, никаких разговоров. Один — в экскурсии, возит туристов над Москва-рекой. Сезонная работа. Ещё двое — в аренду: свадьбы, фотосессии, корпоративы. Деньги хорошие, но унизительно. Тебя украшают лентами и фотографируют. Я — транспортное средство, а не реквизит.
— А остальные два?
— Один — на пенсии. Ему три тысячи лет, основа расползается. Второй... второй списали.
— Списали?
— Износ. Магический ресурс — на нуле. Ворс стёрся. Восстановлению не подлежит. Его отправили в музей. В Эрмитаж. Висит на стене. Все думают — экспонат. А он просто устал.
Ковёр помолчал. Ветер свистел. Я держалась за кисточку.
— Это грустно, — сказала я.
— Это жизнь. Мы все когда-нибудь станем экспонатами. Но не сегодня.
Москва внизу была красивой. Ночью, сверху, с ковра — даже пробки на ТТК выглядели гирляндой. Я впервые за весь вечер перестала нервничать.
— А вы не думали уйти из такси? — спросила я.
— Каждый день думаю. Комиссия агрегатора — тридцать процентов. Тридцать! Я летаю, рискую, трачу магический ресурс — а треть уходит платформе. Которая что? Приложение написала. Приложение! Я тысячу двести лет летаю без приложения — и ничего, клиенты находились.
— Так уходите.
— Куда? Без агрегатора нет заказов. Все заказы — через приложение. Люди разучились ловить такси на улице. Тем более — ковёр на улице. Раньше встанешь на площади, расстелишься — клиент сам подходит. Сейчас? Сейчас полиция подойдёт. «Вы что тут расстелились? Документы покажите.»
— Замкнутый круг.
— Замкнутый ковёр. Вот что это. Но я не жалуюсь. Вру. Жалуюсь. Но летаю.
Впереди показался Ленинградский вокзал. Ковёр начал снижение — мягко, по дуге. Красиво, как в кино. Если бы кто-то снимал кино про ночное такси-ковёр.
— Можно вопрос? — сказала я.
— Давайте.
— Почему вы всё ещё здесь? В такси, в Москве, в этом всём? Тысяча двести лет опыта — могли бы... не знаю. Быть чем-то большим.
Ковёр помолчал. Мы зависли метрах в десяти над вокзалом.
— Знаете, — сказал он, — мой султан. Тот, первый. Он летал со мной каждый вечер. Просто так. Без дела. Поднимались, смотрели на город сверху. Он говорил: «Ты не транспорт. Ты — возможность увидеть мир иначе.»
— Красиво.
— Красиво. Но султаны кончились. А мир остался. И я до сих пор думаю, что это правда. Что каждый человек, который садится на меня — на пятнадцать минут видит город сверху. Не из окна машины, не из метро, а — сверху. И что-то в нём меняется. Вот вы — нервничали, когда сели?
— Очень.
— А сейчас?
Я посмотрела вниз. Вокзал. Поезд. Собеседование утром. Всё, от чего зависело «вообще всё». Отсюда, сверху, это выглядело как-то... нормально. Не катастрофа. Просто жизнь.
— Сейчас — нет.
— Вот. Поэтому я и летаю.
Ковёр мягко приземлился у входа в вокзал. Чемодан не сдвинулся ни на сантиметр. Кисточки аккуратно расправились.
— Ленинградский вокзал. Приехали. С вас четыреста восемьдесят рублей. Можно картой, можно наличными, можно золотом, но золотом — с наценкой, курс невыгодный.
Я заплатила картой. Встала. Чемодан забрала.
— Спасибо, — сказала я. И добавила: — Я поставлю пять звёзд.
— Правда?
— Правда. И напишу: «Не дуло».
Ковёр рассмеялся. Или вздрогнул — с коврами сложно. Кисточки затряслись.
— Вы хороший пассажир, Женя. Удачи на собеседовании.
— Откуда вы знаете про собеседование?
— Все, кто едут на ночной поезд с чемоданом и безумными глазами — либо на собеседование, либо от кого-то убегают. Вы не похожи на ту, кто убегает.
— Спасибо. Кажется.
Я пошла к вокзалу. Обернулась. Ковёр уже поднимался — бордовый с золотом, на фоне московского неба. Красивый. Потрёпанный. Тысяча двести лет в воздухе — и всё ещё летает.
В приложении пришло уведомление: «Оцените поездку». Я поставила пять. Написала: «Лучший вид на город. Не дуло. Рекомендую.»
Утром, в Питере, после собеседования (которое прошло нормально — не отлично, но нормально, и это тоже было нормально), я открыла приложение. Просто так. Посмотреть.
Рейтинг ковра поднялся до четырёх и четырёх.
Мелочь. Но мне почему-то показалось, что для того, кто тысячу двести лет летает и всё ещё верит, что это кому-то нужно, — не мелочь.
