Глава 23. Мама Лена
...Мы стояли в той самой мастерской, разглядывая очередное изобретение Севера — переделанный подствольник, превращённый в компактный гранатомёт. Вокруг валялись детали, пахло маслом и металлом. Север довольно улыбался, наблюдая за нашей реакцией.
— Ну как? — спросил он.
— Север, ты гений, — честно ответил я.
Он махнул рукой, мол, ладно, дело житейское, а потом вдруг посмотрел на нас с Костей внимательно, будто что-то прикидывая.
— Слушайте, — сказал он. — А хотите с одним человеком познакомиться? Легендарным. Я вас свожу.
— Куда? — насторожился Костя.
— В Луганскую Республику. Там есть одно место. Реабилитационный центр. Его мама Лена держит. Она ещё с четырнадцатого года с нами. Столько народу через неё прошло — не сосчитать. И муж у неё главврач. Хорошие люди. Я вас отвезу.
Мы переглянулись. Луганск — это не ближний свет, но предложение звучало заманчиво.
— А далеко? — спросил я.
— Часа полтора, может, два. По нашим дорогам. Нормально, доедем. Я дорогу знаю.
И, не дожидаясь ответа, он снял промасленную мастерскую куртку, бросил её на ящик и решительно направился к выходу:
— Поехали!
Мы с Костей переглянулись ещё раз, пожали плечами и пошли за ним. Север устроился на заднем сиденье, откинулся на спинку и довольно прищурился:
— Ну что, погнали. Дорога дальняя, часа четыре, если без приключений.
Я завёл двигатель, и мы вырулили со двора. За окном потянулись знакомые уже пейзажи: разбитые дороги, сгоревшие остовы машин на обочинах, редкие сёла, где теплилась жизнь. Север всю дорогу рассказывал — про оружие, про бойцов, про то, как выживать под обстрелами. Он знал, кажется, всё. И всех. Где-то на полпути, в одном из городов ЛНР, нас тормознули. Машина, двое в форме. Обычная проверка, подумал я. Но Север вдруг хмыкнул:
— О, сейчас начнётся. Держитесь.
К посту подошёл упитанный лейтенант, заглянул в салон, и начал с характерным акцентом:
— Документы, пожалуйста. Куда едете?
Мы протянули паспорта, документы на машину, Север отдал военное удостоверение, какие-то бумаги. Лейтенант долго их вертел, потом вернул и как-то вкрадчиво спросил:
— А что везёте? Оружие, боеприпасы?
— Да нет, — ответил я. — Журналисты мы, людей навещаем.
Лейтенант отошёл к своей машине, поговорил с кем-то по рации, потом вернулся и с той же вкрадчивой интонацией произнёс:
— Ну, может, договоримся? А то у нас тут порядок, за проезд положено...
Я опешил. Первый раз за все командировки — на ДНР, на Запорожье — нас ни разу не пытались развести на деньги. Блокпосты были строгие, но честные. А тут...
Север усмехнулся и вышел из машины. Он подошёл к лейтенанту, положил руку ему на плечо и что-то сказал вполголоса. Тот закивал и буквально отпрыгнул от машины. Север вернулся, хлопнул дверцей:
— Поехали. Тут свои порядки, — бросил он, когда мы тронулись. — В ЛНР с этим похуже будет, чем у нас. Некоторые до сих пор думают, что война войной, а гешефт по расписанию.
— А что ты ему сказал? — спросил Костя.
— Сказал, что мы с батальона «Югра и что если он хочет проблемы, то может прямо сейчас позвонить нашему комбату. Он звонить не захотел.
Я посмотрел в зеркало заднего вида. Гаишники уже скрылись за поворотом.
— В ДНР такого не было, — заметил я.
— Там порядок жёстче, — ответил Север. — А тут всё ещё переходный период.
Наконец мы въехали в небольшой городок. Север уверенно показывал дорогу: налево, направо, мимо рынка, мимо старой церкви. Остановились у двухэтажного здания, похожего на старую больницу. Мы вышли из машины и замерли. Территория центра напоминала оазис посреди выжженной степи. Двухэтажное здание с идеально белыми стенами, ухоженные дорожки, клумбы с цветами — розы, лилии, какие-то незнакомые мне яркие бутоны. А за оградой, в просторном вольере, расхаживали павлины. Настоящие, с роскошными хвостами, которые переливались на солнце всеми цветами радуги. Рядом суетились какие-то экзотические птицы, названий которых я не знал. Всё это казалось нереальным — война где-то там, за горизонтом, а здесь, среди цветов и павлинов, жизнь шла своим чередом.
Север уверенно повёл нас к крыльцу, но я задержался на минуту, разглядывая этот удивительный контраст. Потом догнал его.
Внутри пахло чистотой, лекарствами и почему-то свежей выпечкой. Коридоры сияли — ни пылинки, ни соринки. На стенах — стенды с фотографиями, благодарственные письма, детские рисунки. Мы прошли мимо открытой двери в какую-то комнату, и я успел заметить: там, на стеллажах, стояли трофеи — каски, шевроны, осколки снарядов, наши и с сине-жёлтыми нашивками. Маленький музей войны посреди места, где войну лечили. Север постучал в дверь с табличкой «Заведующая отделением» и, не дожидаясь ответа, вошёл.
— Лена, привет! Своих привёл, журналистов из Югры. Помнишь, я рассказывал?
Из-за стола поднялась женщина. Я ожидал увидеть уставшую, замотанную тётку в бесформенном халате. Но передо мной стояла совсем другая женщина. Лет сорок пять — сорок восемь, стройная, подтянутая, с осанкой, которой позавидовала бы любая балерина. Рыжеватые волосы собраны в тугой хвост — ни одной выбившейся пряди. Белый халат сидел на ней как дорогой костюм. Но главное — глаза. Живые, тёплые, они смотрели на нас с такой материнской заботой, что я вдруг почувствовал себя нашкодившим школьником, которого простили, не успев наказать.
— Север, горе ты моё, — сказала она, обнимая его. — Опять с гостями? Ну проходите, раз свои.
Мы вошли. Кабинет был маленьким, но идеально организованным. На стенах — фотографии, икона в углу с горящей лампадкой, на стеллаже — банки с вареньем, стопки чистого белья, какие-то папки. Ничего лишнего. Всё на своих местах. Мы сели на старый диван, Север устроился на подоконнике. Я всё никак не мог отойти от контраста: снаружи — павлины и розы, внутри — идеальный порядок и эта женщина, которая двигалась так легко и быстро, будто за ней гнались. В каждом её жесте чувствовалась привычка к постоянному движению. Спортзал и фитнес ей заменяла, видимо, сама жизнь.
— Кушать хотите? — спросила Елена. – Сейчас обед, как раз оцените нашу кухню.
Мы сели на старый диван, Север устроился на подоконнике. И тут дверь приоткрылась, и в кабинет заглянула молоденькая медсестра в белоснежном халате:
— Лена Николаевна, там в третьей палате...
Она осеклась, увидев Севера, и вдруг расплылась в улыбке:
— Ой, Север! Ты? Сколько лет, сколько зим!
Север спрыгнул с подоконника, подошёл к ней, обнял как родную:
— Катюха, привет! Ты всё ещё тут? Молодец!
Они общались легко, свободно, без тени той пошлости, что мы видели в Запорожье. Здесь всё было по-другому. Война свела этих людей, но не сломала в них человеческое. Они радовались встрече, как радуются старые друзья, которые не виделись вечность.
— А помнишь, как ты меня в 15-м выхаживала? — смеялся Север. — Я тогда с передовой приполз, весь в осколках, а ты меня отпаивала какими-то травами.
— Помню, — кивнула Катя. — Ты ещё всё время рвался обратно, а я тебя силком держала. Говорила: «Куда ты, дурак, не оклемался ещё».
— И правильно делала, — Север обернулся к нам. — Знакомьтесь, это Катя, одна из лучших медсестёр на всём Донбассе. Она тут с 14-го, как и Лена Ивановна.
Вошла ещё одна девушка, потом пожилая санитарка. Все здоровались с Севером, как с родным. Кто-то хлопал по плечу, кто-то обнимал, кто-то просто улыбался и кивал. И в этой суете не было ни капли фальши.
Я смотрел на эту сцену и думал о том контрасте, который разрывал моё восприятие. Там, в Запорожье, молодые росгвардейцы с блестящими глазами рассказывали о 14-летних местных девчонках как о трофеях. И это вызывало глухую тошноту. А здесь — здесь всё было по-другому. Север, который прошёл эту войну с самого начала, знал этих женщин годами. Они были для него не «добычей», а боевыми подругами, сёстрами, почти семьёй. И они встречали его как защитника, как того, за кого молятся по ночам.
— Садись, Катюха, с нами, — подвинулся Север. — Расскажи, как ты.
Она села, взяла кружку, и они начали вспоминать старые времена, тех, кто выжил, и тех, кто остался навсегда где-то в полях. Говорили тихо, иногда переглядываясь, иногда замолкая. И это было так естественно, так правильно, что у меня защипало в глазах.
Война — она разная. Она может озверить, а может и сплотить. Здесь, в этом маленьком кабинете, среди банок с вареньем и детских рисунков, она сплотила. И это было, наверное, главное чудо.
Мы сидели в её маленьком кабинете, пили чай с травами, и разговор сам собой перетёк в интервью. Пока без записи. Она сначала смущалась, отмахивалась: «Да что я говорить буду?» — но потом разговорилась. И чем дальше, тем больше я понимал, что передо мной не просто заведующая реабилитационным центром. Передо мной человек, который взял на себя ношу, неподъёмную для одного.
После царского обеда мы расположились на улице в небольшой беседке. Настроили камеры и интервью началось.
— Как нам вас представить? — спросил я.
— Директор Амвросиевского центра реабилитации Андреева Елена Николаевна, — ответила она чётко, по-военному.
— Можем говорить, где центр находится, или без привязки?
Она махнула рукой — тот самый жест, который я уже видел у многих здесь, означающий «всё уже не важно»:
— Да уже без разницы. Все и так знают. На карте Титовку найдите — и всё. Раньше скрывались, а сейчас смысл?
Я кивнул, и она начала рассказывать.
— После того, как уволились со службы, задумались: куда нашим раненым бойцам идти? Кто о них заботиться будет? Не у всех есть семьи. Многие с той стороны, где их никто не ждёт. Просто, можно сказать, без определенного места жительства.
Она замолчала, помешивая чай. В этом молчании не было паузы — была память.
— У нас есть подруга близкая, можно сказать, сестра. Москвичка. Мы с ней встретились, она спрашивает: «Место есть, где хотите делать?» Я говорю: «Есть». Эдуард Александрович, муж мой, главврач, показал ей. Она сказала: «Окей, начинайте работу. Давайте проект делать, давайте работать». Вот и начали.
— А что здесь было до вас?
— Ничего. При Советском Союзе — пионерский лагерь «Титовка». Колонна, что вы видели, — это оригинал старой колонны 1906 года, панская усадьба была. Потом при Украине пытались сделать оздоровительный центр, но до ума не довели, бросили. Потом, как мы говорим, немцы жили — мародёры, когда Амвросиевка под Украиной была, вытащили всё, что можно. Потом беженцы жили, скорая помощь стояла в одной из комнат... Ну и всё.
— То есть вы пришли на заброшенное здание?
— Да. И за 7 месяцев восстановили.
— Как?
Она усмехнулась — и в этой усмешке была гордость:
— Быстро. Мы сами и старые обои снимали, и плитку отбивали, мазали, штукатурили. Вместе со строителями работали. Документы дольше оформляли, чем строили. Думали, обойдёмся малой кровью — здание крепкое, метровые стены, только проводку сделать. А потом оказалось: по новому законодательству надо отдельную газовую котельную строить, отдельно стоящую. Раньше в корпусе была — запретили. Пришлось котельную строить новую, водоочистку, обратный осмос. Полы начали поднимать — а там грибок. Сорвали всё, перекрытия новые сделали. Стены сняли — а там профиль прогнил, делали некачественно, на одной стене три профиля, на них весь гипсокартон держался. Пришлось гораздо больше сделать, чем хотели.
— А сейчас что центр представляет?
— На данный момент 19 койко-мест. Принимаем только бойцов СВО. Раньше и гражданских брали, пострадавших в конфликте, но сейчас мест мало, на три месяца вперёд очередь расписана. Еле успеваем. 19 мест, 45 человек штата. Физиопроцедуры, водолечение, озокерит, ЛФК, массажи. Так поднимаем.
— Врачи?
— Невропатолог, главврач — это муж. Ещё девочка приезжает из Макеевки, тоже невропатолог. И психотерапевт. Остальное — медсёстры физиотерапевтических процедур.
— С какого года работаете?
— С 20-го. — Она задумалась. — СВО с 22-го, мы с 20-го начали. Сколько человек прошло? Не хочу обманывать, точную цифру не помню. Около 3–4 тысяч за 4 года. Статистику подавали, но сейчас не вспомню.
— Север говорит, что у вас на ноги реально встают.
Она оживилась, глаза загорелись тем самым светом, ради которого, наверное, стоило всё это затевать:
— Да. Вот Серёжа наш. Я горжусь этим парнем. Командир, сейчас уже воюет. Привезли его лежачим. Ранение тазобедренных суставов, после операций тромбозы, практически нулевая проходимость. За полгода, пока по операциям, вес набрал — около 140 килограммов. Мы его восемь человек не могли занести в корпус, неподъёмный был. А сейчас бегает, командует. Приезжает в гости.
Она перевела дух:
— И это не единичный случай. Вот сейчас у нас второй заезд, Родионов. Утром была коляска, в обед ходунки, а к вечеру уже с тростью. Я ему сказала: «Хватит, меняем транспорт. Бери палочку и вперёд».
— Это тот, что на крыльце сейчас?
— Да, он. Два заезда у нас.
— Планы на расширение?
— Огромные. Мы ещё до СВО взяли шефство над вторым корпусом. Будет 60 койко-мест. Наверху — те, кто сам передвигается, внизу — процедурные кабинеты и четыре палаты для колясочников. А этот корпус оставим только под коляски, 19 мест. Ещё добавим грязелечение, солевую комнату, стомат-кабинет. У ребят после контузий с зубами беда, а мы пока возим по местным стоматологиям. Своя будет — удобно.
— Кто помогает?
— Дарья Витальевна Федько. Её фонд «География сердца». Через него она нам помогает. Абсолютно частное лицо, москвичка.
— А государство?
— Нет. — Она ответила коротко, без обиды, просто констатируя факт.
— Почему?
— Потому что мы коммерция. На тот момент, когда открывались, нельзя было открыть НКО. Никакие общественные организации здесь запрещены. Пришлось открываться как юрлицо. Я на себя оформила. Всё. Коммерция. Считайте: 19 койкомест на 90 тысяч, зарплатный фонд 1 миллион 700. Убыточное предприятие. Чтобы государство помогало, надо перевести в НКО. Сейчас над этим работают. А пока — коммерсанты, помогать нельзя.
Она развела руками, но в жесте этом не было отчаяния. Скорее — привычка.
— Что нужно центру?
— Достроить второй корпус. И хотя бы маломальское покрытие ежемесячных расходов. Вот нас на Первом канале показали, правительство увидело, один месяц перекрыли. Спасибо им. Сейчас думают, как перевести нас в НКО.
Я слушал и понимал: это она говорит не о себе. О парнях, которые ждут очереди по три месяца.
— Хочу добавить, — вступил в разговор Север. — Помимо лечения, мы тут ещё как перевалочный пункт работаем. Из Москвы, Питера гуманитарку везут. Ребята с передовой приезжают, забирают. Кто не может — отправляем. Всё, что нужно: одежда, еда, снаряжение. Это тоже жизни сохраняет.
— С 2014 года на службе, — сказала мама Лена. — До войны я предприниматель, торговый работник. А на службе чем только не занимались. И стрелком была, и мамой. Комендант полка специального назначения.
— То есть вы не медик?
— Нет, я не медик. Эдуард Александрович — главврач, муж. А я так... — Она улыбнулась. — Просто мама.
Север усмехнулся, и в его усмешке была бесконечная нежность:
— Это мы когда вместе служили, тогда и пошло — мама Лена. А здесь продолжилось. Нас тогда, в 14-м, пацанами прибегали — кому 17, кому 18. Она забирала нас, в казарме держала, никуда не выпускала. Знала: если отпустит — найдём, куда побежать. И пойдём туда, где не пожалеют, не пощадят. Охраняла, пока подрастём. А в 18 мы уже ногами топотали: «Мы воины, нам на войну, а не казарму мыть!» Ну и...
Он замолчал.
— Большей части уже нет, — тихо добавила мама Лена. — Мариуполь, Марьинка, Авдеевка, Киев, Запорожье, Харьков. Везде были. Везде принимали участие. В самую горячую фазу они прошли. Тогда многие погибли. Сейчас нас очень мало осталось из того батальона.
Она посмотрела на Севера, и в этом взгляде была вся боль, которую не выплакать. Но она сидела прямо, с той самой идеальной осанкой, и хвост ни на миллиметр не сместился.
— Если каждый из нас спрячется в свою раковину, сядет у себя дома и будет думать: «Я состоявшийся человек, я не маленькая девочка, можно сидеть, варить борщ, растить цветы, в отпуск ездить» — до чего мы дойдём? Каждый должен делать то, что может. Я так считаю. И тогда у нас будет всё хорошо. А если каждый будет думать: «Моя хата с краю» — так и будет. Придут нехорошие люди, сделают «а-та-та», и что дальше? Надо будет — встанем и пойдём. Никто смотреть не будет.
Она замолчала, потом добавила совсем тихо:
— Надо будет — встанем и пойдём.
Мы сидели молча. Где-то в коридоре слышались шаги, приглушённые голоса. Жизнь в центре шла своим чередом.
— Ну что, всем спасибо, — сказала мама Лена, поднимаясь. — Всего хорошего.
— Спасибо вам, — ответил я. — За всё.
Она кивнула и улыбнулась той самой улыбкой, ради которой, наверное, стоило проехать тысячи километров.
Мы вышли на крыльцо. Павлины всё так же расхаживали по вольеру, распустив хвосты. Цветы на клумбах покачивались на лёгком ветру. Север молча закурил, глядя куда-то вдаль. Костя убирал камеру. А я думал о том, что вот они — настоящие герои этой войны. Не те, кто с орденами на парадах. А те, кто в тишине, в маленьких городках, в старых зданиях с метровыми стенами, день за днём возвращают жизнь тем, кто уже почти её потерял. Кто разводит павлинов и сажает розы посреди войны, чтобы те, кто выжил, знали: мир есть. Он ждёт. И ради него стоит жить.
И имя им — мама Лена.